– Новости есть, – говорит сухо. – Баратов в ярости. Завод купил, а внутри – пусто. Тахир всё вывез заранее. Теперь ищут, кто виноват.
Я усмехаюсь, медленно.
– Пусть ищут. Хотели играть – получили игру.
Ржавый кивает. Несколько секунд молчит, потом всё же добавляет:
– Она улетела?
– Да.
Он прищуривается.
– И всё?
Я поднимаю взгляд.
– А что ты хочешь услышать?
– Не знаю. Может, что ты не железный.
Я смотрю на него и вдруг понимаю – не выйдет скрыть. В груди все еще пульсирует воспоминание о её теле, дыхании, запахе.
Но снаружи я спокоен.
– Железо тоже плавится, – говорю тихо. – Просто не на людях.
Он хмыкает, достаёт из кармана зажигалку, вертит в руках — но не зажигает.
– Смотри, Ром. Только не сгори к чертовой матери.
Он уходит.
Дверь захлопывается.
Я остаюсь у окна, руки в карманах.
Солнце бьёт в стекло, глаза режет свет.
Но передо мной не горы – она.
Её тело, дыхание, её голос, шепчущий моё имя.
Хочу забыть – не выходит.
Всё, что касается других, всегда стиралось само.
А это – будто выжжено под кожей.
И вот в этом жаре – мысль, как холодная сталь.
Сергей.
Сын, которому я должен быть примером.
А стал тем, кого стоило бы избегать.
Он любит её по-своему – наивно, чисто.
А я просто взял. Потому что не смог остановиться.
Сжимаю кулаки.
Вот она – настоящая боль. Не от пуль, не от потерь.
Оттого, что впервые в жизни сделал что-то, что не смогу оправдать.
Закрываю глаза.
Перед внутренним взором – не она, а он.
Тот взгляд в гостинице, настороженный, чуть настойчивый. Он понял. Чёрт его дери, он все понял.
Я выдыхаю.
Даже если не сказал – почувствовал.
И теперь, когда она рядом с ним в самолете, я не знаю, кого из нас жжёт сильнее.
Дверь тихо приоткрывается – Ржавый появляется в проеме. Лицо усталое, глаза прищурены, как у человека, который долго копался в грязи и, наконец, извлек то, что искал.
– Нашёл, – говорит он без прелюдий. – Деньги, что ушли с завода, всплыли на офшоре. Имя держателя – знакомое.
Он кладет на стол папку. Несколько листов, распечатки, логотип компании, а рядом – короткая подпись.
Я узнаю ее сразу.
Тахир.
Всё внутри мгновенно становится холодным.
– Уверен? – спрашиваю тихо.
– Абсолютно. Парень вывез оборудование через подставные фирмы, потом продал. Баратов купил воздух. И теперь оба по уши в дерьме.
Я провожу ладонью по лицу. Мысли собираются в цепочку – чётко, по-савински.
– Значит, они оба открыли игру. Отлично. Пусть режут друг друга. А мы – добьём.
Ржавый кивает, но в его взгляде мелькает вопрос.
– И что дальше?
Я поднимаю глаза.
В груди все еще ноет – там, где осталась она.
Но сейчас это не важно.
– Дальше мы возвращаемся в Алма-Ату, – говорю я. – Пора закончить начатое.
Он кивает.
Дверь за ним закрывается.
Я остаюсь один.
Внутри – снова холодная ясность, та, что всегда приходит после чувства.
Сердце всё ещё стучит – но теперь не от желания.
От предвкушения.
Аня Перепелкина
Свет в Москве другой – серый, густой, будто через пыльное стекло.
Я просыпаюсь поздно. Не понимаю сразу, где нахожусь. Плотные шторы, знакомые стены, запах кофе из соседней квартиры.
Дом. Мой.
И всё же – чужой.
Телефон дрожит на тумбочке. Экран вспыхивает: «Мама».
Я выдыхаю, нащупываю кнопку вызова.
– Привет, мам.
– Доченька! – голос мамы звучит, как солнечный луч. – Ну наконец-то! Мы все переживали, как ты там. Здесь у нас – сказка! Воздух, процедуры, твой отец даже не ворчит! А ты как, родная?
Я улыбаюсь в трубку, хотя в груди пусто.
– Всё хорошо. Просто устала.
– Конечно, устала, ты же всё лето на стажировке, а тут еще командировка так далеко! – Мама смеётся. – А Савин что говорит? Он доволен тобой?
Имя падает, как камень в воду.
Я задерживаю дыхание, потом заставляю себя ответить ровно:
– Мы… разделились. Он остался, там свои дела, а я вернулась.
– Ну ничего, – мама успокаивающе понижает голос. – Ты же знаешь, у него большие проекты. Главное, что ты набралась опыта. Отдохни хорошенько, потом всё наладится.
– Угу, – отвечаю тихо.
Мы ещё немного говорим – о погоде, санатории, новых знакомых. Всё звучит далеким, как будто из другого мира.
