Сергей
Жар ударяет сразу, как только выхожу из самолёта.
Воздух будто густой, с привкусом пыли и бензина. В легких тяжесть, в голове – звенящая пустота.
Ночь в Москве осталась позади. Теперь только степь, горы и чувство, что здесь всё ближе к правде, чем там, среди бетонных улиц.
У выхода из терминала стоит Ржавый.
Ни приветствия, ни улыбки – только короткий кивок.
– Добрался, – говорит он глухо.
– Что у вас? – спрашиваю сразу.
– Садись в машину. По дороге расскажу.
Дорога уходит вверх, петляя между каменных холмов. Чем выше – тем суше воздух, тем сильнее запах горячего металла.
Ржавый ведёт молча, пока город не остаётся позади, а впереди – только серый асфальт и сгоревшая трава.
– Машину нашли, слетела с обрыва, – наконец говорит он. – Кузов разбит, часть деталей сгорела. Но тела нет.
Я поворачиваюсь к нему:
– Что значит – нет?
– Ни внутри, ни рядом. Спасатели проверили верхнюю часть склона. Возможно, снесло вниз. Возможно, его там не было, когда машина летела.
Мы едем дальше. В зеркале – только пыль.
– Ты думаешь, он жив? – спрашиваю.
Ржавый хмыкает:
– Думаю, он не из тех, кто умирает тихо.
Фраза звучит как приговор и как надежда одновременно.
Когда мы останавливаемся, солнце уже клонится к закату.
Лагерь у подножия горы: палатки, рации, следователи в жилетках, усталые лица. Запах дыма, бензина, расплавленной резины.
Ржавый проводит меня к краю обрыва.
– Здесь, – говорит он, показывая вниз.
Я смотрю.
Глубоко. Метров сто, может, больше. Внизу темнеет искореженный металл – остатки машины.
Сердце бьётся гулко, будто прямо в ушах.
Ржавый достаёт телефон, показывает фото: разбитая фара, номерной знак, кусок обшивки. Всё сходится.
– Машина шла быстро.
– Уходил от кого-то?
– Или гнали, – он кидает взгляд сбоку. – На обочине следы торможения. Короткие. И камни будто кто-то подвинул.
– Его могли вытолкнуть, – произношу я.
Он молча кивает.
Внизу, на дне ущелья, мигают фонари спасателей – мелкие точки света.
Ветер тянет пыль, горячий, сухой. Глаза щиплет, и я не уверен, от жары ли это или от того, что не хочу верить.
– Он бы не сорвался просто так, – говорит Ржавый. – Ты это знаешь.
– Знаю, – отвечаю.
Мы стоим молча, пока не гаснет солнце.
Когда темнота полностью ложится на склон, лагерь оживает мягким светом прожекторов.
Ночью решили продолжить спуск – пока техника остынет и не поднимется утренний туман.
Я остаюсь у костра.
Воздух холодный, сухой. Пламя дрожит, тени бегут по лицам спасателей.
Ржавый возвращается ближе к полуночи.
– Нашли, – говорит он. Голос глухой. – Внизу, у русла. Остатки кузова и… фрагменты. Всё сгорело.
Я поднимаю голову.
– То есть?..
– Всё, Серёж. Тела нет. Только это.
Я не чувствую, как дышу.
Внутренности будто опускаются вниз, туда же, где он.
Пламя перед глазами колышется, но я не вижу света. Только пустоту.
Ржавый добавляет:
– Завтра будет официальное подтверждение. От следствия.
Я киваю. Понимаю. Просто не принимаю.
Долгое время сижу молча. Потом поднимаюсь и ухожу от лагеря чуть в сторону, туда, где обрыв.
Смотрю вниз – тьма. Только редкие вспышки фонарей.
И всё равно не могу заставить себя поверить.
Мозг принимает: отец погиб.
Тело – нет. Оно ждёт.
«Береги её» – всплывает в памяти его голос.
Последняя фраза. Ни прощания, ни объяснений – просто это.
– Беречь, – шепчу я, не чувствуя, что губы шевелятся. – Как же теперь?
