Потом сажусь у окна.
Солнце бьёт прямо в глаза, и я морщусь, но не двигаюсь.
Внутри пусто. Даже боль ушла, оставив только звон в голове.
Как будто что-то оборвалось и теперь просто не звучит.
Часы на стене тикают, но стрелки словно не двигаются.
Я не могу понять – утро ли, день, вечер.
Всё смешалось в одну вязкую, бесцветную массу.
Мне хочется позвонить кому-нибудь, но я не знаю – кому.
Мама с папой в санатории, и я не могу сказать им это.
Сергей далеко.
Рома…
Имя режет горло. Я прикусываю губу, чтобы не выдохнуть его вслух.
Я не помню, как прошёл день.
Солнце двигалось по стене, потом потухло.
Шум за окном сменился тишиной.
И где-то между этими сменами света я перестала ждать.
Не потому что поверила – потому что устала.
Когда стемнело, я закрыла окно.
В квартире пахло пылью и холодным чаем.
Я легла на кровать, не раздеваясь, и впервые за долгое время не плакала.
Просто смотрела в потолок и думала:
если боль – это то, что доказывает, что мы живы,
значит, я всё ещё жива.
Месяц пролетел незаметно.
Лето сменила осень – не ярко, не золотом, а просто чуть более холодным ветром по утрам, более тёплой курткой на плечах и листвой, которая еще держится, но уже готова сдаться.
Я еду в университет в утреннем вагоне метро.
Не в толкучке – время выбрала специально, чтобы не касаться людей.
Руки в карманах, взгляд в окно, где темнота туннеля мелькает, как пустые кадры.
За этот месяц я научилась жить так, чтобы никто не трогал самое больное.
Снаружи – спокойно.
Внутри – тихо, как в комнате, где выключили звук.
Метро выносит меня наверх.
На ступеньках университета кто-то смеётся, кто-то пьет кофе, кто-то ищет глазами кого-то нужного – всё как всегда.
И я – тоже здесь.
Как будто вернулась в жизнь, которая не ждала меня, но и не отвергла.
Света стоит у входа – шарф вокруг шеи, волосы собраны, лицо спокойное.
Она изменилась. Не внешне – внутри.
Мы не говорили об этом прямо.
И не нужно.
– Мы опаздываем, – напоминает она, когда я подхожу.
Тон мягкий, без упрека.
Просто факт.
– Знаю, – отвечаю я так же спокойно.
Мы заходим в здание вместе.
И тишина между нами уже не неловкая.
Она – как поддержка, которую не надо объяснять.
В аудитории я сажусь у окна.
Свет ложится на парту, стекло чуть запотевшее из-за перепада температуры.
Преподаватель что-то пишет на доске, студенты листают конспекты.
А я смотрю на улицу.
И вижу, как с ветки падает первый жёлтый лист.
Один.
Слушаю лекцию, но слова падают мимо – как зерно на асфальт.
Тетрадь заполнена строчками, написанными автоматически – я не помню, как выводила их.
После пары Света предлагает пообедать.
Мы сидим в столовой, деревянные столы, пластиковый шум подносов, запах тушеных овощей.
Запах – слишком сильный.
Внутри будто что-то переворачивается.
Я откладываю вилку, делаю глоток воды.
– Ты опять не ешь, – мягко замечает Света.
– Не хочется, – отвечаю.
И сама слышу, что это неправда.
Она молчит. Раньше Света суетилась, оправдывалась, пыталась быть удобной.
Теперь – просто сидит рядом.
Она меняется.
Это видно во всём: в осанке, в волосах, даже в том, как она смотрит – прямее.
Я отворачиваюсь к окну – и в этот момент слышу шаги.
Сергей.
Он не приходит на пары. Не в аудитории.
Но всегда оказывается рядом.
– Привет, – произносит он спокойно.
Не спрашивает «как ты».
Кладёт на стол свернутую вдвое бумагу.
Я узнаю печать.
