Книга Кавказский рубеж, страница 29 – Михаил Дорин

— Ну вот, видишь? Летит же. Сам летит. Ты сейчас практически ничего не делаешь, просто придерживаешь. Почувствовал баланс?

— Вроде… да, — неуверенно отозвался курсант.

Вертолёт выровнялся, но сам Петрухин оставался напряжённым, как сжатая пружина. Он сидел, втянув голову в плечи, ожидая подвоха от неба в любую секунду.

Так дело не пойдёт. Зажимы надо снимать, иначе он через полчаса выдохнется.

И я запел. Прямо в эфир внутренней связи. Громко, может, не совсем попадая в ноты, но с душой:

— Американ бой, американ джой! Американ бой фор олвейз тайм. Американ бой, уеду с тобой…

Петрухин от неожиданности дёрнулся и повернул ко мне голову. Глаза у него стали круглыми, как блюдца.

— Уеду с тобой. Москва прощай! — продолжал я, покачивая головой. — Чего смотришь? Подпевай! Или слов не знаешь?

— Знаю… — растерянно пробормотал он.

Бортовой техник пытался сдерживать смех, но получалось у него с трудом. Ваня знал, что у меня порой нестандартный подход к обучению.

— Ну, петь не заставляю, но слушать придётся.

Я убрал руку с управления, полностью доверив вертолёт ему. Выполнили мы разгон и торможение в процессе полёта в зону. Вроде бы неплохо.

— Скажи-ка мне, Александр, ты футбол любишь?

— Футбол? — Петрухин окончательно сбился с толку. Мы висели на высоте триста метров, под нами проплывали поля и перелески, а инструктор спрашивает про футбол. — Ну… люблю. Немного.

— И за кого болеешь?

— За «Спартак», товарищ подполковник.

— О! Тут мы с тобой расходимся. А я вот думаю, в этом сезоне мой «ЦСКА» выиграет чемпионат? Как считаешь?

— Не-а, «Спартак». У них сейчас состав сильный. Мостовой, Радченко, Черенков вернулся, — голос курсанта стал чуть живее.

М-да, не хотелось бы его расстраивать. Чемпионат СССР в 1991 году выиграет ЦСКА. Надеюсь, это будет не последний чемпионат Великой страны.

— Посмотрим. А музыку какую слушаешь? Что сейчас в моде у молодёжи? «Ласковый май» поди?

Петрухин даже фыркнул.

— Ну какой «Ласковый май», Сан Саныч. «Кино», «Наутилус». Рок!

Я заметил, как его плечи опустились. Он перестал впиваться взглядом в авиагоризонт и начал поглядывать по сторонам, на землю. Рука на ручке управления расслабилась, движения стали скупыми, автоматическими. Мозг переключился на разговор, а тело вспомнило наработанные рефлексы.

— Цой жив, это точно. Уважаю, — кивнул я.

Петрухин вдруг осознал, что мы летим ровно, спокойно, и я даже не касаюсь управления. Он посмотрел на свою руку, лежащую на ручке, потом на горизонт, и впервые за всё время на его лице появилась слабая, неуверенная улыбка.

— Лечу… — прошептал он. — Реально лечу.

В пилотажной зоне мы приступили к выполнению задания. «Восьмёрка» послушно гудела, но полёт выходил рваным, дёрганым. Петрухин старался изо всех сил, но именно это старание ему и мешало.

Я наблюдал за ним, откинувшись в кресле. Парень буквально прилип взглядом к приборной доске. Его глаза метались: авиагоризонт — вариометр — скорость. Затем, почему-то на обороты взгляд бросил, потом снова авиагоризонт. Он пытался управлять вертолётом, как математик решает уравнение, постоянно «подлавливая» стрелки, которые убегали от идеальных значений. Из-за этого он постоянно дёргал ручкой, и машину начинало раскачивать.

— Саня, глаза подними. Ты же не в подводной лодке, — спокойно произнёс я в микрофон, не меняя расслабленной позы.