Книга Кавказский рубеж, страница 31 – Михаил Дорин

— Кому-то напомнить три случая спешки⁈ — произнёс я в эфир.

— Понял, 002-й. Виноват, — моментально исправился «торопыга».

Полёты второй смены закончились, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая бетонку в густые оранжевые тона. Гул турбин стих, и над аэродромом повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после интенсивной лётной смены.

Возле КДП, выстроившись в шеренгу, стояли курсанты, с которыми я сегодня летал. Уставшие, с надетыми на голову шлемофонами, но довольные. Лётный день состоялся.

Я спокойно, без лишних эмоций разобрал ошибки.

— Сомов, как и Петрухин, на посадке скорость гасишь рано, проваливаешься. Следи за вариометром. Сивошвили, повтори радиообмен. У тебя всё, но только не доклады, чётче надо говорить. Петрухин, подтяни работу с арматурой кабины.

Закончив разбор, я скомандовал:

— Всем спасибо, вольно.

Курсанты, гомоня и обсуждая полёты, побрели в сторону казарм. Мы остались вдвоём с инструктором.

— Насчёт Петрухина. Чувство полёта есть, но зажат сильно. Боится ошибки, боится ответственности. Я его сегодня немного «разморозил», курткой приборы закрывал, заставил на горизонт смотреть. Пошло дело.

Ковалёв понимающе кивнул:

— Да, я заметил, он после зоны другой вылез. Глаза горят.

— Вот чтобы этот огонь не погас и страх не вернулся, надо закрепить.Запиши ему в план ещё три-четыре полёта в зону. Пусть налетается, пусть руки привыкнут к правильным движениям, чтобы он перестал думать о приборах и начал думать о полёте.

— Понял, товарищ подполковник. Сделаем.

— Добро. Иди отдыхай.

Я пожал руку Ковалёву и он поспешил догонять своих подопечных. Я остался один посреди огромного бетонного поля. Развернулся и не спеша пошёл в сторону штаба. Мне нравились эти минуты. Аэродром словно выдыхал после тяжёлой работы. Запах керосина смешивался с ароматом весенней влажной земли и первой травы. Где-то вдалеке чирикнула птица. После рёва двигателей этот звук казался оглушительно громким. В такие моменты чувствуешь удовлетворение, что день прожит не зря и парни стали на шаг ближе к небу.

Я шёл, расстегнув ворот куртки, подставив лицо вечерней прохладе. Вдруг сзади послышался нарастающий шум мотора и шуршание шин по бетонке.

Ко мне подкатил командирский УАЗ-469 с брезентовым верхом. Машина резко затормозила, скрипнув колодками. Дверь распахнулась, и с пассажирского сиденья вылез сам командир полка — полковник Игнатьев. Вид у него был озабоченный, фуражка сдвинута на затылок.

— Сан Саныч! Стой, разговор есть.

Я подошёл к машине.

— Что-то случилось?

Игнатьев вздохнул, достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги. Это был бланк шифрограммы.

— Случилось, Саня, случилось… Телеграмма пришла. Срочная.

Он постучал пальцем по бумаге и показал мне.

— Тут твоя фамилия.

— Вижу, командир. И… что тут?

— А вот это, Саня, нам с тобой сейчас и предстоит расхлёбывать. Садись в машину, поехали в штаб, не для улицы разговор.

УАЗ трясло на стыках бетонных плит, но я этого почти не замечал. В руках у меня плясал бланк шифрограммы, напечатанный на желтоватой бумаге. Приказ, не терпящий возражений. Я ещё раз пробежался глазами по тексту шифрограммы. Всё предельно чётко — передать два борта Ми-24П, командировать инструктора. Ну и, как нетрудно догадаться, этим человеком был я.