Книга Кавказский рубеж, страница 30 – Михаил Дорин

Он уже начал выполнять вираж с креном 30°, но он у него получался слишком рваным и неустановившимся.

— Естьподнять, — отозвался Петрухин, на секунду глянув в лобовое стекло, но тут же, словно на магните, его взгляд снова упал на приборы.

Он просто не верил, что без этих цифр можно лететь.

Мы сделали ещё один вираж. Кривовато со «ступенькой» по высоте. Петрухин закусил губу, ещё сильнее впиваясь глазами в шкалы. Я понял: если сейчас начать на него давить голосом, он окончательно зажмётся и потеряется. Здесь нужна шоковая терапия, но мягкая.

— Выводи из виража с курсом на аэродром, — ровным, тихим голосом сказал я.

Петрухин выровнял машину.

— Иди в горизонте, — также спокойно продолжил я.

Затем вновь нажал кнопку внутренней связи, обращаясь к бортовому технику.

— Ваня.

— На связи, командир, — отозвался Исаев.

— Возьми мою куртку с крючка.

— Взял.

— А теперь аккуратно, не пугая Сан Саныча, накрой ему приборную доску. Целиком.

В кабине повисла тишина, разбавляемая только гулом турбин. Петрухин даже не сразу понял, о чём речь, пока тень от кожаной «шевретки» не упала на пульт. Синицын ловко набросил куртку, закрыв авиагоризонт, вариометр, высотомер и указатель скорости.

Петрухин вздрогнул всем телом. Он растерянно повернул ко мне голову, в глазах плескался ужас человека, у которого внезапно выключили свет.

— Товарищ подполковник. Я же… я не вижу ничего! Скорость, крен… Как я лететь буду? — начал спрашивать Петрухин.

— А ты на улицу смотри, Саша. Там всё нарисовано. Лучше любых приборов. Вот смотри!

Я ввёл вертолёт в правый вираж и показал Александру, чтобы тот посмотрел на остекление кабины.

— Линию естественного горизонта видишь? Вот и сохраняй положение вертолёта соответствующими отклонениями рычагов управления. И дышать не забывай.

Я убрал руку с ручки управления. Вертолёт перестал рыскать.

— Теперь слушай машину. Слышишь звук лопастей? Слышишь двигатели? Если тон меняется — значит, ты что-то делаешь не так. Тянешь или разгоняешь. А теперь давай, плавно, и в левый вираж.

Петрухин, всё ещё пребывая в лёгком шоке, осторожно отклонил ручку влево. Он искал привычные стрелки, но натыкался взглядом на куртку. Ему ничего не оставалось, кроме как смотреть наружу.

— Вот! Не ищи цифры, ищи картинку. Красиво должно быть. Если картинка красивая — значит, и полёт правильный.

Сначала его движения были неуверенными,мы немного «гуляли» по высоте. Но постепенно, не имея возможности дёргаться из-за каждого отклонения стрелки на миллиметр, он начал пилотировать широкими, плавными движениями. Он стал смотреть на мир за стеклом.

— Получается? — спросил я, когда мы замкнули круг.

— Вроде… да, — удивлённо ответил Петрухин. Он вдруг обнаружил, что не падает, что вертолёт слушается, и что лететь, глядя на горизонт, гораздо проще, чем пялиться в кабину.

Закончив задание, мы развернулись на обратный курс. На посадке, которая является, наверное, самым сложным элементом, нам пришлось повозиться.

А точнее, затормозиться. Саня настолько сильно загасил скорость, что мы от ближнего привода тащились на скорость 80 км/ч. В эфир кто-то даже нервничать начал.

— Первый на посадке. Мы торопимся, — возмутился кто-то из инструкторов в эфир.

Я промолчал, но потом и ещё кто-то решил вставить «пять копеек».

— 441-й, побыстрее, — подгонял нас сзади летящий.