Книга Чистое везение, страница 149 – Марьяна Брай

А ночью была подаренная Фёклой же ночная сорочка с вышивкой. Дыхание Николая в мою шею. А потом наш шепот, его пальцы, аккуратно вынимающие из волос шпильки. И был тот самый вдох, который на деле был недавно на складе, когда мы сидели на пахнущих свежим влажным деревом досках. Который для меня был давным-давно.

— Наверно, так надо было, Елена, — прошептал Николай и, аккуратно дотронувшись своим носом до моего, наконец, поцеловал меня в губы.

Та самая искорка, проскочившая между нами тогда, родилась, наверное, не в тот момент. Я поняла только в эту ночь. Она долго: из наших слов, наших взглядов, таких же вдохов, невидимых глазу химических реакций росла в нас, набиралась этого электричества, чтобы в нужный момент проскочить.

— Так надо было, ты прав. А ещё я очень везучая, Коленька! — шутливо ответила я, когда мы встречали рассвет.

— А я какой везучий! — мой муж прижал меня к себе и спросил: — Так откуда ты знаешь про дыню?

Мы смеялись до колик в животе. И я его еще больше смешила своей напускной серьёзностью, когда обвиняла в том, чтоженился он на мне только из-за этой треклятой дыни.

Потом мы пили кофе в постели, лакомились какими-то совершенно немыслимыми сладостями, произведенными вне стен этого дома, и нас не заботило, откуда они тут взялись. Смеялись над серьезным голосом Трофима в коридоре, не пускающего к нам Костю.

А потом мы спали, прижавшись друг к другу, словно сиамские близнецы, не в силах ни на миллиметр оторвать разгорячённые тела, несмотря на жару. Просыпались, распахивали окна, танцевали босиком на ковре, любовались прекрасной комнатой с огромной кроватью, восхищались господином шкафом, в который мне нечего повесить.

Вот тогда-то Николай присел на край кровати и сказал:

— Я клянусь, ты ни единого дня, ни единой минуты не пожалеешь, что согласилась быть моей!

И я не пожалела!

Сколько пудов сплошного невезения нужно перелопатить или даже съесть, чтобы оно сменилось на везение? Я не знаю! И уже не помню, что моё везение когда-то не сопутствовало мне во всём.

Может, об этом я думала зря, сидя в доме Степана и Фёклы в Петербурге? А может, и нет, потому что страшно испугалась тогда за мою дочь! Мою взрослую уже дочь.

Семья Степана уехала из Москвы через несколько дней после нашей свадьбы. И уехали они не в Петербург, как планировали. Уехали они в Англию. Фёкла идеально разговаривала на английском, знала эту страну не хуже России и просто пообещала мужу, что вернутся они богатейшими людьми.

Мы переписывались, и Фекла рассказывала о производстве дамских костюмов из шелка, которое она открыла, о втором сыне, потом о третьей дочке. Они звали нас в гости, но наша семья пропадала летом в бескрайних полях пшеницы, а зимой корпела над очередным чудо-саженцем.

В одном из писем Фёкла намекнула мне, что нужно способствовать некоему Лодыгину в его начинаниях и поддержать с лампочками. Тогда и саженцы наши перестанут «заканчивать жизнь самоубийством». Да, мы продолжали наш с ней молчаливый обмен знаниями: давали понять, что в курсе, но прямо не говорили ни слова. Сомнений у меня давно уже не было.

А потом Ксения, наша с Николаем горячо любимая девочка, стала хвостом ходить за дядей и отцом и к двенадцати годам понимала в агрономии не меньше их. И потому ездила на все выставки, на каждый маломальский симпозиум, гербарии украшали все стены её комнаты и потихоньку занимали стены наших.