Книга Чистое везение, страница 77 – Марьяна Брай

— Выходите, бить вас не будут… сегодня, — прошептала я и водрузила принесённый хабар на ящик, тот самый, что я отметила в первый раз, с пятнами от парафина.

— А кто боится? — светлая голова пропала на секунду, а потом из-за ящика вышел мальчик. За ним еще один, рыжеватый и грязный, как первый. Только потом, видимо поняв, что опасность им больше не грозит, из того же укрытия вышли двое старших.

— Налетайте, грязнули, — я развернула полотенце с хлебом и ложками, а голубоглазый бросился к воротам, чтобы закрыть их изнутри.

— Горячая, мужики! — довольно протянул рыжий, съев первую ложку каши и от удовольствиязакрыв глаза. — Как у мамки из печи…

Они ели молча, торопясь, отталкивая друг друга от миски, жадно кусая хлеб, фыркая и хлюпая сопливыми носами, но не забывая стрелять в мою сторону белками глаз, хорошо заметными на грязных лицах. А я, делая вид, что осматриваюсь, разглядывала одного за другим.

Пара малышей были тощими и почти прозрачными. И хоть совершенно непохожими друг на друга размерами, уровнем загрязнённости и лохматости казались близнецами. Первый — светлый, синеглазый, с тонкими, но так красиво очерченными, словно нарисованными губами, что мне показалось: отмой его, и перед тобой тут же предстанет ангелок с картины.

Второй — рыжеватый. Да, именно рыжеватый. Не рыжий, как ржавчина, а светлый, жёлтый. Такие, стоит им попасть под первое летнее солнце, выгорают, становятся пшеничными. Зеленоватые глаза, нос пуговкой и полные девичьи губы, которые жадно облизывает язык после каждой очередной ложки.

— Чаво? Нравлюся? — спросил рыжий, когда мы встретились с ним глазами. — Я Мишута! — важно заявил пацан и сделал серьезное, взрослое, видимо, на его взгляд, мужское лицо.

— Ешь, Мишута, а то старшие вон какими ложками загребают, — еле сдержав смех, ответила я и отвела взгляд.

Рваные рубахи под слоями каких-то то ли кафтанов, то ли пиджаков, штаны, завернутые вокруг талии раза два, растоптанные и кое-где дырявые валенки на ногах — набор одежды каждого из них. Словно одевались они на одной помойке. Но… помоек здесь еще не было. Неужели так обносились?

— Ну, тётенька, говори свои условия, — голос одного из старших, уже ломающийся, хамоватый, но все еще детский, тонкий, прервал мои мысли.

— Сначала расскажи о себе, — уверенно ответила я и посмотрела, наконец, в лицо одного из старших.

Седина пыли скрывала темные волосы, но не могла скрыть черных глаз. Выше моего плеча, тонкий, но жилистый, судя по запястью и торчащей шее. Сжатые надменно губы.

— Я Андрейка. Больше нечего сказать, тётенька, — цыкнув, словно пытается убрать из зубов застрявшие волокна мяса, ответил паренек.

— Лет тебе сколько? — не сдавалась я.

— Нам с Ефимом по тринадцать, а этим шесть и семь, — мотнул головой сначала на сероглазого Ефима, потом на малявок Андрей. Судя по тому, что остальные благосклонно отнеслись к его словам, был он в этом коллективе главным. Нуили, как минимум, уважаемой персоной.

— Откуда вы? — стараясь не разглядывать Ефима, облизывающего ложку, а потом пальцем собирающего со дна миски и сунувшего в рот палец, спросила я.

— Откуда надо, как говорится, тётенька, — ответил осмелевший и неожиданно икнувший от сухомятки Мишутка.

— В кувшине чай. Нечего было так торопиться. Запивать надо, соколики, — я подвинула к нему кувшин. Тот благосклонно напился через край, отдышался и подвинул кувшин к синеглазому.