Книга Пончиковый легион, страница 34 – Джо Р. Лансдейл

Он как бы ненароком глянул влево, затем вправо. Несколько человек зашли в кафе, и официантка повела их к местам за столиками.

– У меня есть работа, и я хочу ее сохранить, – заявил Кевин. – На каждом третьем звонке я обязан говорить что-то о тарелках и инопланетном рае. Иногда я забиваю и обрабатываю до десятка звонков без упоминаний об этом – зависит от того, кто со мной в смене. Но сегодня я осторожничал.

– И что, люди часто ведутся?

– Вы удивитесь. Не все, с кем говоришь, проявляют интерес, но многие ищут другой путь, знаете ли. Наша пончиковая – единственная в Мэйтауне, где обсуждают религию летающих тарелок. Идея состоит в том, чтобы поддерживать интерес, но не надоедать клиентам. Надо ведь, чтобы пончики уходили и денежки поступали.

– Вернусь к тому, с чего мы начали: я верно уловил некоторое разочарование в религии?

– Блин, дружище, вы ведь не один из них, а?

– Из кого «из них»?

– Не из Менеджеров. Да нет, конечно же, вы… нет. Если б я правда так думал, не спрашивал бы. Этих ублюдков за милю видать.

– Я частный детектив и занимаюсь расследованием, которое может помочь мне решить одну проблему. Загадку, если хочешь.

– Мэг?

– В последнее время от нее никаких вестей, с квартиры съехала. Никто не знает, где она или ее муж Итан.

– Итана я как-то раз видел. Он приходил в пончиковую вместе с Мэг. Кажется, он подвозил ее каждый день, но тогда был единственный раз, когда он зашел, насколько я помню. Вот кто отлично подошел бы для Народа тарелок. Он для них был как ходячая реклама. Но, по-моему, они с Мэг… ну, не пара друг другу, понимаете. Послушайте, я не хочу терять эту работу. В городе, знаете ли, не так много возможностей для трудоустройства. Во всяком случае, для тех, кто бросил школу. А я хотел комиксы писать. Можете в это поверить? Я, пацан из маленького города Лафкин, штат Техас, мечтаю стать автором комиксов. Хотел написать что-то вроде «Человека-паука» или «Бэтмана», но как-то вдруг до меня дошло, что не знаю, как их делать, комиксы. А даже если бы и знал, то понятия не имею, кому их отдать. Странные амбиции, а?

– Ничего странного. Ты вряд ли обо мне слышал, но я написал несколько статей и книгу, а сейчас работаю над второй. Не самиздат, между прочим. И продал права на экранизацию первой. Там несколько звезд будет сниматься, только я их не знаю.

– Правда? – ахнул парень.

– Правда. Я вовсе не шучу, когда говорю, что не считаю твою мечту странной.

– А писать вы где-то учились специально?

– У меня диплом по криминологии, но курсов по творческому письму не кончал. Учился на собственном опыте и чтении книг. То, чем я занимаюсь, мало похоже на комиксы, но, может быть, я смогу найти какие-то контакты. Сведу тебя с кем-нибудь из знающих людей.

– Думаете, выгорит?

– О да.

На самом деле, я так не думал и чувствовал неловкость, давая ложную надежду отчаявшемуся мальчишке – лет двадцати, не больше, – но в тот момент я был готов поклясться в истинной любви втрескавшейся в меня овце, купить ей обручальное кольцо и устроить веселый медовый месяц в Вегасе, если бы это помогло убедить Кевина дать мне нужную информацию.

Кевин играл ломтиком картошки фри на своей тарелке. Он толкал его большим пальцем, прогоняя через лужицу кетчупа.

– До того как я получил работу в пончиковой, я был настолько жалким, что любая сердобольная старушка в продуктовом захотела бы купить мне пакетик «Вискаса». Ни денег. Ни дома. Каучсерфинг^[24]. Мне нужна была работа в этой кафешке, и сейчас я не хочу ее просрать. Да, не скажу, что это работа мечты. Зарплату получаю минимальную. Встаю в чертову рань, чтобы помочь еще паре коллег готовить пончики. К десяти утра народ рассасывается, я дорабатываю до одиннадцати или около того, потом закрываюсь, и вся грязная работа на мне. В это время пончики уже не покупают. Раньше я делал это вместе с Мэг, теперь один. В общем, работа отстой, зато получается оплачивать счета. Там, где живу, горячую воду дают нерегулярно. В щелях свистит ветер. То и дело отрубают свет. Несколько раз в день и один раз ночью точно по расписанию грохочет поезд – аж дом трясется. Но уж что есть – то есть, а больше у меня нет ничего.