Книга Проклятье Хана, страница 17 – Марина Серова

Мужчины не торопились есть, ожидая, пока Аяжан-апа займет свое место. Женщина пришла с деревянным подносом, на котором лежала… баранья голова. «Бедный Йорик…» — не к месту всплыла в памяти шекспировская фраза.

«Бог мой, тоже будем это есть?» — мелькнула мысль.

— По всем канонам и традициям нашей страны баранья голова подается как знак уважения к гостю, — увидев мое недоумение, объяснил Айдар. — Мама разделит ее и символично даст каждому то, чего ему не хватает для успеха в жизни.

Аяжан-апа взяла нож и ловко начала разделывать голову, словно резала хлеб.

— Дело у вас, ребята, сложное, поэтому разделю так, как вижу, — сказала она, отрезая кусочек мяса и вынимая глаз.

— Глаз символизирует наблюдательность, пронизывающий взгляд, способность видеть суть. А ты, Алексей, — химик, делаешь лекарства и лечишь людей, — сказала она, — будь внимательным и помни: от этого зависит чья-то жизнь.

Тепляков улыбнулся и принял глаз, который страшно таращился на собравшихся.

— Иван, — повернулась она к Князеву, — тебе язык. Слово может спасти, а может — погубить. Умей говорить — но не болтать. И пусть твои слова работают на тебя, а не против.

Князев слегка нахмурился, но принял кусочек с легким кивком.

Настала моя очередь.

— А ты, кызым, — обратилась ко мне Аяжан-апа, — должна быть внимательной к голосам других. Поэтому тебе — ухо. Чтобы слышать то, что не все говорят вслух. Ты не просто гость. Ты — узел этой истории. Центр паутины. Услышь то, что скрыто в тишине.

Я невольно вздрогнула, принимая кусочек, который она мне протянула. Он был крошечный, теплый, словно все еще слышал звуки степи. Весь этот ритуал, эти взгляды, запахи, традиции — казалось, я не просто приехала по просьбе старого знакомого, а вступила на чужую территорию, где действуют иные законы. Где судьба решается не за чашкой кофе, а за пиалой ароматного чая, под тихое пение степного ветра и взгляды предков, глядящих с ковров на стенах.

— Теперь ешьте, не стесняйтесь, — сказала Аяжан-апа, — беседа после еды будет честнее.

И правда — еда вернула ощущение реальности. И только теперь я позволила себе украдкой рассмотреть Ивана. Он сильно изменился: похудел, лицо обветрилось, волосы чуть длиннее, чем обычно. Но глаза были те же — проницательные, будто хочет прочесть истину в каждом лице…

Когда трапеза закончилась, все откинулись на подушки. Чай подлили снова.

— В вашем доме… спокойно, — сказала я. — Это редкость.

Мать Айдара не ответила сразу. Только когда закончила резать челюсть и положила себе скромный кусок носа, тихо сказала:

— Кто пришел с добром — тому и мир. Остальное пусть Бог решает. И никому не отдаю затылок, — добавила она, отрезая последнюю часть. — Чтобы не оборачивались назад.

После раздела головы все оживились, вспоминая детство и свои проделки. Ни слова не было сказано о Тарасове и о том, что там произошло.

К своему удивлению, я увидела, как расцветает улыбка на лице Ивана. Он наконец немного вышел из ступора.

— Эх, не знаете вы всех причуд нашего многонационального Казахстана, — балагурил Тепляков. — Сам я из казачьего рода. Казалось бы, говорим на русском, а есть слова, которых не слыхивал обычный человек. Вот, например, что сейчас разделывала Аяжан-апа? — обратился он ко мне.

Странный вопрос.

— Голову, — уверенно брякнула я.