Книга DARKER: Бесы и черти, страница 219 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

– Ты думаешь, что ты железо, – рассказывал живот Железняку, – но нет, ты железа́, ты щитовидка, ты надпочечник, ты яичник, я вижу их здесь, внутри, это рыхлое, как ты.

Голос звучал так, будто хрипящий радиоприемник бросили в бочку с водянистым гнилым мясом. Он говорил не переставая, дни и ночи напролет. Железняк почти не спал – даже через стены и запертые двери к нему просачивался чужой монотонный речитатив.

Чаще всего голос насмехался, оскорблял и издевался, но иногда начинал разговаривать с Железняком почти на равных, рассказывал больные и тревожные вещи.

– Тысячу лет назад на ярмарках играли в игру – в песок прятали серебряные монеты, а потом выпускали калек и юродивых их искать, они рылись, дрались, катались по земле, ломали, копая, ногти и пальцы, а человечки смотрели и радовались; и всегда вы так, и сейчас не иначе.

А потом вдруг снова начинал дразнить, выдумывая и повторяя оскорбления несчетное количество раз.

Иногда живущему в дочерибудто становилось скучно, и он просто говорил бессвязные слова, перечислял предметы из квартиры, животных, камни, числа.

Железняк пыталсяглушить голос радиолой – высокие соседи по-пролетарски стучали по батареям. Пробовал резиновые беруши, но в гулкой колодезной тиши слова делались лишь четче. Хотел ночевать в гостинице, но испугался, что без него живущий в дочериустроит что-нибудь страшное и квартиру вскроют.

На заводе было трудно – дамокловым мечом нависали невыполнимые обязательства перед съездом профсоюзов. В Праге люди культуры подписали манифест «Две тысячи слов», и проклятый чехословацкий котел потянул на дно годовой план. В правление звонили из Минмаша. Из Совмина приезжали тяжеловесные начальники с массивными челюстями, ходили грозовые слухи, что на разбор полетов прилетит сам председатель Косыгин.

Утром одиннадцатого июля измученный и потерявший волю к жизни Железняк принял решение повеситься. На собрании обсуждали – применительно к бедам с чехословацким котлом – статью из газеты «Правда» о ситуации в Праге. Железняк сидел, речей не слушал и представлял, насколько это больно – задыхаться в петле. Внезапно до него донесся обрывок разговора: ветеран завода Возыка кому-то рассказывал, как человек от секретаря парткома решил огромную проблему.

– Говорили, что только в психиатрию сдавать, – громко шептал Возыка, – но пришел этот, от Синицы, очень серьезный, такой, знаешь, вот настоящий мужик, хотя по нему и не скажешь. И как-то так побеседовал, что у моего племянника сразу мозги на место. А было швах: ему черти мерещились, он себя медиумом и фосфорическим человеком называл, кожа без огня волдырями шла.

Впервые забрезжил свет.

Железняк долго колебался, никак не мог решиться, но в начале августа все-таки организовал с Синицей приватную беседу, где очень осторожно и обтекаемо попросил помощи со впавшей в религиозную истерию родственницей. Синица выслушал с понимающей улыбкой – будто заранее знал, о чем пойдет речь, – и обещал помочь.

Двадцать первого августа Прага запылала. Вокруг чехословацкого котла все окончательно запуталось. А секретарь парткома Синица в помещении паросилового цеха протянул Железняку бумагу в крупную клетку с записанным косым почерком телефонным номером.

Железняк пошел открывать дверь, и сразу же, словно по волшебству, дочь замолчала. Тишина в квартире после месяцев непрерывного говора ошарашивала, и Железняк замер возле порога растерянный и напряженный. А в коридор ужешагнул невысокий светловолосый мужчина в джинсах и черном джемпере, натянутом поверх рубашки так, что выглядывал один только окольцовывающий шею кипенно-белый воротник.