Книга DARKER: Бесы и черти, страница 220 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

Покойная жена Железняка когда-то при случае купила в «Березке» дочке джинсы – довольно скверно пошитые. Диана заносила их до дыр – уж очень ей понравились. Но на серьезном человеке с кафедры научного атеизма видеть их было непривычно.

– Виталий Иванович, – с открытой улыбкой представился гость. – Но лучше просто Виталик.

Железняк пожал протянутую руку и отметил, какая крепкая у Виталика хватка. Жизнь научила не доверять такой оценке – случай Синицы это подтверждал, – однако было в госте что-то незаметное, но очень честное, смелое, закаленное. И Железняку неистово захотелось ему верить.

За окном царила черная ночь, заунывно пел ветер и робко шелестели листья. Железняк и Виталик сидели за кухонным столом и говорили.

– Психиатрия иногда не столько лечит, сколько калечит. Порой, конечно, без нее никак, но не всегда… – рассказывал Виталик. – Когда ребенок говорит, что у него под кроватью страшный крокодил, который солнце проглотил, что нам поможет? Ставить уколы, лечить таблетками и электричеством? А может, накричать, поколотить? Или все-таки сделать вид, что ты этого крокодила прогнал, запугал, одолел и он никогда не вернется?

За немалую свою жизнь Железняк встречался с разными людьми – маленькими и большими, смелыми и трусливыми, – но не знал никого, похожего на этого щуплого мужчину с кафедры научного атеизма. Столько в нем было уверенности и спокойствия, столько скрытой, непоказной мощи, что Железняк с трудом давил иррациональное желание просто к нему прикоснуться, схватить за рукав, чтобы этой силой напитаться.

– Мне кажется, что он вас испугался. Впервые так замолчал, – доверительно сказал Железняк.

– Кто «он»?

– Ну, он. Живущий в моей дочери.

– Никто в вашей дочери не живет. То есть не живет, если говорить с вашими интонациями. – Виталик улыбнулся. – Психиатры сказали бы, что это онейроидный синдром, что у девочки периодическая шизофрения. Они бы госпитализировали ее и лечили аминазином.

– Нельзя госпитализировать, – возразил Железняк. – Оно говорит… Она, то есть, что убьет себя, даже если его… ее просто коснутся. Этому можно верить?

– А почему бы и не верить, Илья Валерьевич? Вы знаете писателяЗощенко? Нет? Ну, немудрено, его многие сейчас забыли. В общем, есть у этого Зощенко рассказ, и там герой, поп, все время думает, что, может, ничего там– заметили, я опять с вашими интонациями говорю – и нет, а все, что в природе есть, – одно сплошное электричество. Я как этот поп, только в другую сторону. Во всем на свете сомневаюсь.

Железняк кивнул с недоумением, а Виталик легко и заразительно рассмеялся.

– А еще я всегда говорю правду. Это у меня вроде кредо такого. Вот спросите что угодно. Все, что захотите.

– Что угодно? – В голове у Железняка была звенящая пустота, на ум ничего не шло, и он брякнул первое же попавшееся: – Что думаете про Чехословакию?

– Я не одобряю то, что чехи у себя устроили, хотя и знаю почему. Но и не одобряю наши танки, хотя опять-таки знаю, почему они там. Вот видите, какой я неодобрительный?

– А что думаете про Синицу?

– Добротная птица, желтопузая. Или вы про моего двоюродного брата? Он целеустремленный человек, но низкий душой и с болезненным желанием роста – то есть готов на подлость, чтобы расти. Но нашему делу предан.

Железняк так и не понял, как Виталик это сделал: буквально пара фраз, и вот уже ощущение, что они знакомы много лет, вместе стояли у станка, ходили в разведку, ездили на море.