Онлайн книга «DARKER: Бесы и черти»
|
Гирс вовсю трудился над своим первым самостоятельным фильмом, стараясь не оценивать отснятое глазами Торжевского; не получалось. Для финального эпизода картины «Колея» он снял стрелочный перевод с прямым и ответвленным путями. В кадре двигались остряки [20]: левый отходил от рамного рельса, правый прижимался к другому рельсу, своим движением как бы побуждая идущего вдоль путей человека перевести взгляд на город будущего, миражно виднеющийся вдали. Эту кинематографическую метафору Гирс замыслил в самом начале съемок. Производственные сроки подходили к концу, Гирс заканчивал монтаж, когда к нему заглянул Савич-Кострица. – Как здоровье? – поинтересовался Гирс. – Налаживается. Спасибо. – А фильм? – Возится Дмитрич с материалом, возится. – Савич-Кострица вздохнул. – «Голодные джунгли» решил назвать, представляешь?Будет художка. – Как? – Каком кверху. Штормит Дмитрича, смекаешь? Материала тонну отснял, а что из него слепить… Никогда его таким не видел. То над сценарием работает, то досъемки требует. Неделю назад, в ресторане, бредил, что собирается в Париж, в «Альбатрос»[21], снимать крупные планы с Мозжухиным. Гирс хотел знать, что было в джунглях после его отлета. Но спросил – со щемящей надеждой – другое: – Миша, ты, может, передать что хотел? – От кого? – не понял Савич-Кострица. – Ну, не знаю… – Да нет. Так зашел. Премьера «Колеи» случилась в январе. Картину пустили лишь на второй экран. Заснеженная Москва не пестрела огромными плакатами. Газеты не звали на «Колею» во все большие кинотеатры столицы. Очереди у касс навевали грусть. Гирс ходил по кинотеатрам, но на экран не смотрел – следил за реакцией зрителя. Свой дебют он знал наизусть от первого до последнего кадра. В конце января, когда хорошая критика помогла «Колее» перебраться на первый экран, однажды ночью раздался телефонный звонок. Гирс снял трубку. Знакомый, до боли родной голос произнес: – Приезжай. Сейчас. – И продиктовал адрес. Гирс взял извозчика и поехал, радуясь скорой встрече с учителем и одновременно страшась ее. Торжевский жил в Первом Щиповском переулке. Прихватив у горла ворот пальто, Гирс выбрался из пролетки и побрел к дому. Отряхнулся на ходу. Серая, темная облупленная лестница, словно перенесенная сюда из Петербурга Достоевского, вывела на второй этаж. Открытая дверь приглашала. В передней горел свет и суетился маленький худой человек в помятом пиджаке и выцветшей тюбетейке, по которой Гирс тут же его узнал. Человек сунул в рыжий кожаный портфель какие-то листки, закрыл портфель на блестящие застежки, поднял голову и увидел Гирса. – Джун все го! – визгливо произнес Алексей Кручёных, прежде чем выскочить на площадку. Гирс притворил за поэтом дверь, разулся, повесил на крючок пальто, сунул в рукав кепку-ушанку и прошел в сырую, плохо обжитую комнату. Шкафчик с посудой. Деревянные скамейки у стен. В углах лампы под абажурами. Окно заклеено газетными разворотами. На подоконнике выстроились бутылки вина, полные и пустые. В центре комнаты стоял обеденный стол (на столе – граненые стаканы, ваза на ножке, наполненная сухарями), за которым на ломберных стульях сидели двое. Торжевский и незнакомый Гирсу высокий, очень высокий человек с большой головой на узких плечах. Мрачное неподвижное лицо, крупный рот, тонкие губы. |