Онлайн книга «DARKER: Бесы и черти»
|
Индейцы считали дельфинов душами умерших людей. С появлением колонизаторов у местных женщин стали рождаться странные дети, которых назвали «детьми дельфинов». Гирс лично запечатлел на пленку деревянную скульптуру, которая изображала обнимающихся индианку и дельфина. Торжевского увлекли огромные, в два-три обхвата, деревья (Гирс вспомнил дубовые рощи родного города), растущие прямо в воде. Если бы не крокодилы, обманчиво сонно наблюдающие за лодкой, режиссер наверняка полез бы с камерой в реку. – Как думаешь, амазонские муравьи такие же глупые, как и наши? – спросил он однажды у Гирса. – Вы про бутылку и муравьиные яйца? Найдем муравейник и проверим. – Здесь они, кажется, селятся на деревьях. Торжевский подглядывал за джунглями через объектив аппарата, спешил превратить их в кинокадры. Получалось сурово. Крупно. Гипнотически. Тропическое солнце измывалось над группой. Жара валила людей с ног, приходилось останавливать съемки, что доводило Торжевского до исступления: близился октябрь, а вместе с ним – сезон дождей. Он пристрастился к местному самогону. Часто уходил в джунгли в одиночку. Гирс боготворил учителя, но чувствовал, как они отдаляются друг от друга. Торжевский словно убегал, не оборачиваясь на окрики; неведомая тропинка уводила его в сторону, в темноту. Его поведение становилось все более странным и одержимым. Теперь он снимал только по ночам. Медитировал с камерой среди светящихся грибов, громадных лягушек, диковинных насекомых. Вслушивался в лесное шуршание, шепот, шипение, стрекот, вскрики – и отвечал. Диалог же Торжевского и Гирса сначала превратился в спор, затем в молчание. Гирсу стало казаться, что Торжевский его чуждается, творчески не доверяет. Опыт работы с учителем подсказывал, что не стоит тому перечить, одергивать его, научать, но быть свидетелем этого отдалениябыло невыносимо. Гирс не выдержал и, вспылив, сказал, что уходит. Рассчитывал на уговоры, но Торжевский попросту отвернулся – и это было больнее всего. Гирс проплакал всю ночь от глубокого волнения, а на следующий день покинул лагерь. Путь до Москвы занял две недели. Первая фабрика Госкино, разместившаяся в национализированном ателье Ханжонкова, который укатил в Ялту, предложила Гирсу аккордный заказ – поставить документальный фильм о железнодорожниках. Гирса, как воспитанника Торжевского, высоко ценили и обещали ему творческую свободу. Он кинулся в работу с головой. Копался в библиотеках, в фильмотечных материалах, просматривая тысячи метров пленки дореволюционной хроники. Подолгу находился в депо. Бывал на паровозном кладбище, на складах и заводах. Беседовал, делал заметки, наблюдал, снимал материал. Поезда приходили и отходили. Их разгружали и загружали, разбирали и составляли. Кипящие облака пара окутывали растопленные паровозы, ступенчато тянулись к зимнему небу столбы дыма. Раскачивались сигнальные флажки. Брели по краю полотна путевые обходчики. Съемки увлекли и затянули, однако мысли Гирса постоянно крутились, точно пленка на вертушке, вокруг разрыва с учителем. Он жадно ловил кружащие по фабрике слухи. Больше всего знали – а может, додумывали, как-никак писатели, – в литературном отделе. Говорили, что Амазонию накрыли проливные дожди, но Торжевский долго отказывался уезжать. Измотанной группе пришлось мокнуть неделю. Савич-Кострица схватил воспаление легких. |