Книга Самая страшная книга 2026, страница 14 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

Может быть, речь шла о чем-то другом, о каких-то другихприкосновениях?.. О чем-то таком, взрослом, в чем Павлик – всего лишь ребенок, увы! – мало что соображает?.. При мысли об этом ему становилось неприятно – от осознания детской своей слабости и несмышлености. А еще от воспоминаний об испачканных синих чулках Карины.

В конце концов девочка разрыдалась прямо в буфете. Благо тут никого, кроме них троих и Рыжика, этим вечером не было. Только тогда Мама, словно спохватившись, прекратила допросы. Пересела ближе к Карине и обняла, позволив ткнуться лицом в необъятную грудь. Так и сидели. Мама гладила по спине Карину, а Павлик – Рыжика. А потом и родители Карины подъехали.

Им они передали девочку, что называется, из рук в руки. Павлик еще и Рыжика отдал, рассудив, что Каринке тот сейчас нужнее. Но сначала извинился:

– Дядь, вы, хоть и алкоголик, я знаю, но, пожалуйста, потерпите немножко. Рыжика только довезти надо, а там у него свой домик, мы с Кариной сделали. Не зачихивайте его до смерти, пожалуйста!

Глаза у Каринкиного бати выпучились так, что едва не сравнялись в размере с линзами очков. Карина, совсем к тому времени уже успокоившись, хихикнула:

– Да не алкоголик он, а аллергик, дурень!

И пускай Каринка его вроде как отругала, Павлику от звука ее смеха все равно стало гораздо легче на душе. Точно все дурное уже осталось позади. Точно жизнь – их с Мамой жизнь, жизнь Каринки и ее родителей, жизнь Рыжика – вот-вот вернется в прежнее мирное русло.

Может, даже «развода» в семье Карины не случится, ведь когда с людьми всякое нехорошее происходит, оно их объединяет…

Вот только нехорошее еще не закончилось.

Мама придержала Павлика в прихожке, а сама пошла, тяжело ступая (аж зеркало на стене задрожало!), прямиком на кухню. Павлик не стерпел, выглянул из-за угла – интересно же все-таки посмотреть, что там будет теперь, когда все грязные тайны дядь Геры и его «компрачикосов» стали известны.

За Маму он почти не переживал. Уже завтра – об этом они заранее договорились с родителями Карины – придет полиция, «как минимум участковый». А «мятые синяки» вроде дядь Геры боятся полиции больше, чем чего-либо еще! По крайней мере, Каринкин батя-очкарик (он же батя-аллергик) очень убедительно об этом рассказывал. Мама же слушала и кивала, поддакивая. Вставляя между прочим: «Герман вообще на условном, ему с ментами пересекаться – край…»

А по дороге домой она просила у Павлика прощения. Обнимала, слюняво целовала в щеки и лоб солеными от слез губами, каялась: «Кто же знал, миленький! Он ведь, зараза, такие письма писал из тюряги своей… Я-то, дура, еще и кредит на эту сволочь оформила, чтоб ему пусто было!..» И клялась, снова и снова божилась: «Ноги его в нашем доме больше не будет!..»

Так и не состоявшийся отчим – или почти уже бывший будущий отчим, как не без удовольствия начал думать о нем Павлик, – по обыкновению, посасывал коричневатое пойло из чайной кружки. Пиджак накинул на спинку стула, босые ноги разбросал по полу, сверкая заскорузлыми пятками, и вообще выглядел максимально расслабленно. Заметив Маму, медленно приподнял тяжелую голову, глянул на нее ленивым «мятым» взглядом:

– Мучача?

А та, широко размахнувшись, отвесила ему пощечину.

– Ты чего, мучача?..

– Ложись спать, сынок, – сказала Мама, обернувшись к Павлику. И прикрыла кухонную дверь.