Книга Самая страшная книга 2026, страница 164 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

Кошки действительно что-то видели и каждый раз после воскрешения убегали в припадке невыразимого ужаса. Честно говоря, я и сам безумно хотел знать, что такого открывается их взорам.

– Нет, чаще нельзя, – вдруг ни с того ни с сего, совершенно невпопад сказал Гаврилыч. – График же есть.

Мы с Витькой настороженно обернулись – старик сидел в углу верстака и кому-то кивал.

– Гаврилыч, а ты с кем говоришь?

– С Красным пролетарием, – невозмутимо ответил тот.

– С ним? – Витька ткнул пальцем на гипсового Ильича.

– Да ты чего? Дурачок, что ли?! – Старик весело расхохотался, а потом махнул рукой в сторону станка. – С ним.

– И чего он говорит? – упавшим голосом спросил я.

– Да вот просит, чтоб чаще включали. А я ему: мол, нельзя расписание нарушать – червяки и все такое. А он отвечает, что червяки – не страшно. Наоборот, хорошо. Пред… предтечи это.

Чувствуя себя единственным нормальным в окружении безумцев, я пошел к Финкельштейну и рассказал ему все. Про живодерство Витьки, заскоки Гаврилыча, мои «червивые» сны и грядущую модернизацию оборудования.

– Значит, демонтируют? – как-то уж слишком спокойно поинтересовался Финкельштейн. – А когда?

– Четвертый квартал.

– Что ж… Может, и к лучшему.

– К лучшему?.. – недоуменно переспросил я.

– Куда мы влезли, а? Ты знаешь? Я – нет. – Он раздраженно дернул уголком рта. – Ведь так и не получается посчитать, с какой скоростью аномалия мотает назад. Всегда по-разному, без какой-либо системы. И я понял почему. Потому что время субъективно.

– В смысле?

– Субъ-ек-тив-но! То летит, а то еле тянется. Всегда по-разному, понимаешь? И у всех по-разному. И это только верхушка айсберга. Время ведь еще и влияетна всех по-разному. Кого-то ломает, кого-то лечит. И все нажитые ненормальности уникальны, они в связке с нашими мозгами, нашими личностями. А мы мотаем назад. Без разбору, без понимания, словно радостные идиоты. Может, потому и рёхаемся. Каждый по-своему.

Мы долго, неловко молчали, но потом я все же озвучил повисший в воздухе вопрос:

– Значит, ты тоже?

– Значит, я тоже, – эхом отозвался Финкельштейн.

Больше он ничего не сказал. Лишь медленно, тяжело вздохнул и закрыл глаза. А когда открыл, то смотрел куда-то сквозь очки и сквозь меня.

В среду нас четверых отправили на субботник, как бы дико это ни звучало. Да – в среду на субботник, да к тому же не весной, а в середине августа. Причиной тому стало все то же участие в федеральной программе. Ведь оно сулило нашествие многочисленных комиссий, чиновников разных уровней и направлений, а значит, требовалось в кратчайшие сроки максимально облагородить заводской интерьер и экстерьер. На наши плечи легли заботы об экстерьере – работать пришлось за периметром завода, но на территории, ему принадлежащей. То есть там, где гадить мог абсолютно любой желающий. Да к тому же на солнцепеке.

И вот мы вчетвером убирали разномастный мусор и собачье дерьмо, будучи каждый на своей волне. Гаврилыч меланхолично напевал советские песни. Финкельштейн курил и ворчал, что ему жарко; что он ученый, а не дворник; что заканчивал институт не для того, чтоб убирать собачье говно, а как раз чтобы этого не делать; и что на субботники надо отправлять только разнорабочих, то есть таких, как Витька. А тот, словно только и ждал подходящего момента, тут же похвастал, что его вот-вот переведут в металлизаторы, причем сразу третьего разряда.