Книга Самая страшная книга 2026, страница 165 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

– Значит, на плазму пойдешь? Молоток. – Гаврилыч одобрительно закивал. – Теперь еще жениться надо.

– Все будет, – заверил Витька. – Невеста есть. Уже и съехались на хуй.

– Совет да любовь, – буркнул Финкельштейн, скидывая мусор с совка в мешок.

Среди этой обыденной кутерьмы и болтовни я настолько расслабился, что забыл и о «зоне воскрешения», и о своих снах, и о незримом собеседнике Гаврилыча, и об ужасе в кошачьих глазах. В общем, выкинул из головы аномалию, и все вокруг снова показалось нормальным. Зримым, осязаемым, надежным. Возможно, остальные почувствовали что-то подобное, но вслух никто не произнес.

С обеда нам по правилам субботника полагался отгул. Гаврилыч ушел домой сразу, напоследок передав ключ от токарки Витьке – грядущим вечером как раз была его очередь. Оставшись втроем, мы – усталые, перегревшиеся, но умиротворенные – решили сделать то, что на работе делать приятнее всего. То есть слегка бухнуть. Тем более что и повод нашелся – Витькино повышение.

Учитывая исходные условия, опьянели мы быстро, и окружающая реальность, только-только нормализовавшаяся, снова поплыла. Финкельштейн с каждой рюмкой мрачнел и становился молчаливее, а у Витьки, наоборот, развязывался язык:

– Все уже решено, подписано, хуё-мое. Щас в кадрах утвердят, и готово – буду на плазме ебашить, металлизировать.

– Как тебе так удалось-то? – спросил я. – Ну в смысле скакануть по карьерной лестнице?

– Так связи, связи надо иметь. И будет все пиздато.

– И как ты их наработал?

– Директорскую кошку воскресил, – хмуро предположил Финкельштейн.

– Да ну вас на хуй!

Витька обиделся, и беседа зачахла. В итоге набрался он сильнее всех, но на положенный сеанс в токарку почему-то не пошел.

– Твоя же очередь, – удивился я. – «Опохмелись», ты ведь в хлам.

– Невеста заругает, – хмуро добавил Финкельштейн.

– Не-не-не! – Витька замахал руками, одновременно и отнекиваясь, и прощаясь. – Я домой. Мобилу на хуй отключу и спать.

– Тогда дай ключ, мы опохмелимся! – крикнул я вслед, но он не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал.

Финкельштейн тоже засобирался и как-то странно, очень долго пожимал мне руку. Многозначительно, даже будто торжественно. Словно не прощался, а прямо вот прощался. Словно хотел сказать что-то важное перед этим прощанием, но так и не выдавил ни слова и просто ушел.

Странности «одноклубников» меня растревожили и несколько отрезвили, но все равно, добравшись до своего кабинета, я уронил голову на стол и тут же уснул.

Снилась темнота. Сплошная, непроглядная, неподвижная, в которой невозможно было определить, прошла ли минута, неделя или сотня лет. Время здесь текло субъективно. Субъ-ек-тив-но. А потом вдруг – минуту, неделю, сотню лет спустя – вспыхнули два желтых глаза, и оказалось, что темнота – всего лишь кошачья голова. Черная как смоль. А в отражении этих огромных желтых, полных ужаса глаз виднелись черви. И что-то еще. Что-то остро наточенное, смертоносное жадно поблескивало среди червяков. И оно приближалось. Подбиралось со спины, подкрадывалось, суля лишь кровь и боль.

Разбудил меня оглушительный раскат грома. Снаружи свирепствовала гроза, дождь бил по стеклам, молнии сверкали зло, хищно, словно то остро наточенное из сна. Еще не стемнело, но небо затянуло тучами так плотно, что в кабинете стоял полумрак. Часы показывали полвосьмого.