Онлайн книга «Самая страшная книга 2025»
|
– Не успокоюсь, пока на могилы родных не схожу, – сказал Федор. – А там хоть белые, хоть серые, хоть черти из пекла. Порфирий Борисович понимающе кивнул. – Вакуленко! – рявкнул он. – Вак-у-у-ул-е-е-енко! Долговязый всадник вошел, поправляя на рыжей голове буденовку. – Порфирий Борисович, у них там это, харчи на телеге есть. Солонина, кадка капусты квашеной, сухари, буряка и морковки трошки и еще что-то по мелочи. Под продразверстку берем? – Я тебе дам «продразверстку»! Это тебе что, кулаки какие-то? Зажиточных увидел?! Я тебе дам, скотина! – Виноват, Порфирий Борисович… – Не сметь пролетария обжирать! Ты эту телегу у меня на север до самого Старо-Михайловского будешь провожать, понял?! – Понял… – Все, идите, у меня дел по горло… Федор напоследок хлебнул чаю, и они с Василем вышли вон в душную степную ночь. * * * Василь зажег фонарь, но его едва хватало, чтобы освещать пространство на аршин вокруг себя. Бледная рыжая точка в тоскливой черной бесконечности. Только отчаянному человеку захочется ехать ночью по русской дороге. – Это вы ему в сердце со своей бедой попали, – сказал Вакуленко, равняя лошадь с телегой. – У него у самого жена с детьми от холеры умерли, вот он к вам с таким теплом. А так – кремень-человек, хер ты когда от него доброго слова добьешься… – А ты сам какой человек? – спросил цыган. Глаза его горели зелеными светлячками. Под этим взглядом Вакуленко неуютно поежился. – Да обычный я человек. Нет людей хороших или плохих. Я солдат, мне как сказали, я так и делаю. А вот Порфирий Борисович, он человек своей стихии: революция слабаков не терпит! Еще версту-другую проехали молча. В степных травах пели невидимые сверчки, грустно выла вдалеке одинокая собака. Глядя в лица Василю и Федору, Вакуленко вспоминал старый погост у себя на родине. Однажды ночью он на спор залез туда и видел зеленые огоньки на свежей могиле. Точно так же светились глаза двух странных путников. Вакуленко никогда в жизни не видел людей, переболевших туберкулезом: больных видел, мертвых видел, а переболевших – нет. Посему все странности списал он на распроклятую болезнь. Уж больно много разных слухов про нее ходило… – Все, братцы, дальше белые. Теперь вы сами! Беспородный пегий конь недовольно всхрапнул, когда Вакуленко развернул его посреди дороги. Все дальше и тише становился стук копыт, пока совсем не растворился в песнях сверчков. – Василь, что-то жрать охота… Слабею, – сказал Федор угасающим голосом. – Сейчас с телеги свалюсь… Федор сам испугался этой мысли. Господи, прости! Какое же я чудище! Только что была скорбь, только что были муки о семье моей, а теперь только и хочу, что жрать. Нет, лучше быть простым мертвецом, чем вот так… Не человек – одно лишь страшное подобие. – Давай остановимся, ой-йею, – ответил цыган, смахивая со лба градины холодного пота. Верно, ему и самому поплохело. – А то что-то и кобылы наши погрустнели… Василь остановил телегу и непослушными, деревенеющими руками распряг битюгов. С недовольным ржанием крутобокие кобылы принялись щипать тощие степные травы – жадно, оставляя за собой пятна голой земли. Федор откинул покрывало и снял крышку с кадки, зачерпнул грязной рукой жменю квашеной капусты и отправил в рот; сок брызгал в стороны, струями стекал по лицу, убегал за шиворот. Василь откусил от бруска копченого сала, затем взял в руку клубень немытого буряка и с жадностью захрустел. |