Книга Детектив к Рождеству, страница 97 – Анна и Сергей Литвиновы, Артур Гедеон, Татьяна Устинова, и др.

— Заходи. Тепло у меня, чай горячий.

Внутри пахло сушеной мятой, топленым молоком и деревом. Лампа над кухонным столом светила тускло, мягко, отец Павел хлопотал, накрывая на стол.

— Я ведь не только у Николая побывать успел, — начал Сергей, сделав большой глоток обжигающего травяного чая. — Рая дала ключ от дома Лены.

— Она туда не возвращалась, — печально сказал старик. — Иначе бы в деревне давно прознали.

— Боюсь, что уже и не вернется, — покачал головой Малышев. — Марфу убили, потому что она знала правду о том, что случилось с Гущиной. Теперь картина вырисовывается довольно четко.

Отец Павел молча слушал, неспешно поглаживая длинную седую бороду.

— Рыбаков знал, что Марфа собиралась каяться. Николай обмолвился ему об этом, без умысла, и бригадир понял, что старушка что-то знает. А может, и раньше догадывался: ферма-то рядом с ее домом, прекрасно из окон видна. Сложно сказать, что именно там случилось в день, когда Лена исчезла, но, вероятно, нечто страшное. Вспомнить хотя бы обрывки фраз из записки, что мы нашли в печи Марфы Яковлевны.

— Ты думаешь, Петр взял грех на душу? — осторожно спросил батюшка.

— Кроме него, разговор мог слышать ваш тракторист Егор.

Батюшка нахмурился.

— А еще Дуня, — вздохнул Малышев.

— Кто-то из них загубил Марфу?

— Кто бы он ни был, семь лет назад он вышел сухим из воды, девушку толком и не искали, убийца, вероятно, и думать о ней забыл, и тут вдруг Марфа со своим желанием облегчить душу. Злодей испугался и решил, что свидетеля надо непременно заставить замолчать.

— «Всякий делающий грех делает и беззаконие; и грех есть беззаконие», — процитировал старик строки из Библии.

— Начну с разговора с Рыбаковым.

Малышев не собирался ждать приезда коллег из района, он намеревался сделать это как можно скорее.

Отец Павел подошел к красному углу, где у икон горела лампада, и тихо сказал, не оборачиваясь:

— Завтра Сочельник.

Медлить было нельзя.

Вьюга не стихала, снег валил почти вертикально, лип к воротнику, слепил глаза. Деревня спала: ни света в окнах, ни собачьего лая — только редкое потрескивание крыш под тяжестью снега. Люди прятались по домам, как звери в берлогах. Малышев шел по пустынной улице, будто через чью-то память.

Он продвигался медленно, словно каждый шаг требовал усилия не только телесного, но и внутреннего — и вспоминал, как сам допрашивал бригадира семь лет назад. Тот был молчаливым и угрюмым, его в Лиходееве никто особенно не любил и каждый побаивался, даже участковый его стороной обходил. Ходили слухи, что в девяностые у него и ствол был, и незаконный сбыт, но ничего не доказали. А потом Петр Семенович остепенился, женился на вдове, да сам быстро овдовел.

Тогда Рыбаков на вопросы Малышева отвечал сдержанно, хмуро, как будто теряет время, но и зацепок не было, только смутное ощущение, которое теперь стало уверенностью.

Сергей остановился у поворота. Впереди виднелась ферма, а за ней — дом Рыбакова, в окне горел свет, будто сообщая, что хозяин дома.

Малышев вдохнул морозный воздух, холод резал легкие.

На короткий и глухой стук ответа не последовало. Гость постучал снова. За дверью послышались тяжелые, неспешные шаги, звонко щелкнул замок. Кажется, бригадир был одним из немногих в Лиходееве, кто запирал дверь своего дома.

На пороге показался Рыбаков, все такой же, каким его помнил Малышев: щекастая физиономия, под глазами мешки, широкие плечи и острый взгляд карих глаз.