Книга Жанна Ладыжанская и тайна трёх пицц, страница 37 – Оксана Иванова-Неверова

А Токарева? С Полины-топ я бы, конечно, маску сорвала. Выходит, никакая я не благородная сыщица. Никакой не исследователь преступлений. Токареву мне именно что хотелось с помпой разоблачить. Чтобы все-все поняли, какая она плохая, а я… М-да… Не слишком красивый мотивчик. Как будто я и правда верю, что хуже Полины во всём. А я ни в чём не хуже. Ну ладно – не во всём хотя бы. Мы, Ладыжанские, умеем уважать себя.

Вот так, по дороге домой, я приняла тяжёлое для себя решение. Утереться. Смолчать. Стерпеть. Токарева в отношении себя заминать дело не станет. Всех вытащит под софиты – не одной же позориться. И тогда по-любому хана Лапшичкину. Степанов как-нибудь переживёт, но… Папаша у него тоже оставляет желать лучшего.

Выходило так, что в глазах окружающих виноватой по-прежнему остаюсь я. И с этим надо было как-то существовать.

Я ввалилась домой с видом человека, потерявшего кусок печени в борьбе за цельность личности. Ко мне тут же бросилась стая товарищей. Морсик добежал первым, но спросил первым папа:

– Жанна, что случилось?!

– Жизнь, папа. Снова случилась жизнь. – Я пожевала щёку, секунду подумала и добавила: – Я невероятно одинока.

– Ну нет! – Папа обнял меня и поцеловал в макушку: – У тебя есть я, Чума и Мор. А остальное… Дочка, остальное приложится, поверь немолодому человеку.

Я кивнула ему в подмышку и засмеялась. Или заплакала – я сама не поняла.

Потом мы сожгли в духовке омлет с сосисками, так что пришлось выковырять несколько кусочков мяса Чуме, а остальное скормить Морсику. Себе мы заварили дошики, потому что ставить второй омлет уже никто не взялся. Папа немного повздыхал на тему вкусной нездоровой пищи, но быстро справился. Мы реально хотели этот джанк-фуд, прямо-таки ноздрями шевелили от предвкушения. Я ела палочками, а папа – вилкой.

И тут в дверь позвонили.

Папа втянул макаронные кучеряшки и с полным ртом уточнил:

– Фы кого-то фдёшь?

– Я одинока, как последний археоптерикс в юрскую эпоху, – напомнила я ему и пошла открывать дверь.

Морсик чуть от лая не разорвался, увидев столько народу. А я наоборот – потеряла голос.

На пороге стояли три поросёнка. В смысле Лапшин, Корнеев и Степанов. И в руках у них было… разное. Папа присвистнул и перехватил у Толика торт.

– Я… пойду поставлю чайник, – сказал мой папа и сбежал.

Так как голос я по-прежнему не обрела, меня заместил Корнеев:

– Проходите, пацаны, – сказал он, отодвинул меня в сторону, посадил на пуфик и успокоил: – Мы аккуратно, Жан.

Раздался треск. Это лопнула моя психика. Но не вполне. На самом деле это Степанов сдёргивал полиэтилен с какой-то конструкции. Перед моими глазами возникли коробки с отверстиями, трубы и трубочки, обмотанные бечёвкой, тазик, выстланный какой-то тряпкой, площадка из непонятного меха…

Короче, я несильно заплакала. Они не сразу заметили, потому что были заняты сборкой. А когда заметили, Степанов уронил пассатижи на ногу Лапшину, а Корнеев пробормотал:

– Жан, ты… это… Если ты про пиццы, то никто на тебя не думает.

– Я Толяну рассказал, – предупредил Степанов, почёсывая Морсика за ухом. – Я потом, как денег скоплю, снова команды соберу.

– Похаваем! – расплылся в улыбке Лапшин. – Я тоже рассказал. Я вложусь.

– Ты же…

Тютя! Чуть не брякнула я, но прикусила язык. Лапшичкин был такой гордый и радостный, что…