Книга Целители не лечат, страница 79 – Мия Ловиз

Это было мучительное ремесло — выкладывать камень за камнем из холодной тишины и подковывать каждый выход штампом «не подходи». Я отнимал у себя всё лишнее: тепло, присутствие, шанс на случайную слабость. Проклятие забрало многое и оставило ровную пустоту: цвет у мира выгорел, даже запахи стали тусклее. Внутри — плоская, тяжёлая равнина, где ничто не рвало дыхание и ничто не заводило сердце. Желания утихли: зачем стремиться, если каждое усилие оборачивается осколками чужой боли?

Так продолжалось, пока в моём маршруте не появилась она — маленькая рассветная вспышка в сером коридоре академии. Сначала я раздражался. Её яркий свет резал глаза, он был чужд моему угольному миру. Слишком много света, слишком много шума: смех, быстрый шаг, та самая — не от мира сего — лёгкость, от которой люди обычно либо краснеют, либо злобно отворачиваются. Я старался её избегать. Но судьба, видимо, сочла мою осторожность скучной и устроила нам встречи.

Целительница попадалась мне на пути снова и снова — случайно ли, целенаправленно ли, неважно. Дважды я видел, как она смотрела на меня так, будто пыталась прочитать мысли. Пару раз мне казалось, что она следит. Думает, что я не замечаю? Смешно. Я вижу всё. Но видеть — не значит открываться. Я научился быть невидимым даже для собственного отражения.

А потом был тот случай на башне. Стоял, как обычно, один — и вдруг услышал её крик. Не крик отчаяния, не истерический визг, а короткий, острый звук, полный тревоги. Она беспокоилась обо мне. Я услышал и не поверил — слышать такое в свой адрес было невозможно, словно кто-то назвал моё имя вслух впервые за годы. В ушах застрял её голос: звонкий, прозрачный, как бьющийся хрусталь. Он… задел.

Её глаза — зелёные, большие, с искренним беспокойством. А волосы, словно золото, с пляшущими в них бликамисолнца — налили меня цветом, которого я давно не видел. Свет, который я обычно отталкиваю и сжигаю от себя, вдруг обжигал иначе: не больно, а так, что хотелось плотно сжать веки и, может быть, позволить себе поморгать от изумления. Этот свет не просил ничего — он просто был. И в нём — странная правда: кто-то может смотреть прямо, не пряча глаз. Все другие именно так и поступали. Они меня избегали, обо мне шептались, винили даже в том, чего я не совершал. Да и пусть…

Я не хотел, чтобы она знала мою суть. Я не хотел, чтобы к ней прикоснулась моя тьма. Но судьба — упрямая ткачиха. Или же она сама носилась по академии, будто искала объятий. Объятия… слово, которое я отмерил и убрал в дальний ящик. И вот она — растянутая на ветру, чуть застигнутая, и я ловлю её. Не расчётливо, не холодно. Просто ловлю.

Когда её тело оказалось в моих руках, мир на миг сжалился и боль, сросшаяся с моей сутью, отступила в тень. Её аромат был как у белой розы — нежный и ядовитый одновременно. Опасный и мягкий, как тонкое лезвие, которое режет, но делает это аккуратно. Я почувствовал её дыхание у своей груди, и впервые за долгое время в меня вернулся какой-то звук — не зов, не рычание, а почти забытая мелодия, о которой я думал, что она исчезла навсегда. Но проклятие стремилось сожрать и её. Всех, кто подходил близко, ждала та же участь.

В этот момент я понял: мои стены уже не столько ограждают других от меня, сколько держат меня самого от неё. И это новое чувство — подозрительно живое — пугало сильнее проклятия. Потому что теперь за моими боронами стояло не только тяжёлое бремя, но и возможность — возможность быть тем, кто сможет ранить её, отнять свет, увести его в тьму.