Книга Дом для Маргариты Бургундской. Жена на год, страница 13 – Людмила Вовченко

— Простите, милорд, но лучше написать «ежемесячно» до родов, чтобы не было недоразумений…

— Простите, милорд, но лучше указать количество повозок и состав каравана, чтобы управляющий не «сэкономил»…

— Простите, милорд, но лучше прописать право выбора людей, чтобы избежать жалоб и споров…

Она не спорила. Она улыбалась. Она благодарила. И канцлер, раздражённый, всё равно записывал — потому что король сидел рядом, и король уже устал.

Когда текст был почти готов, король поднялся.

— Быстрее, — сказал он. — У меня дела.

Маргарита встала тоже и сделала ещё один реверанс.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказала она. — Я уеду через неделю. Тише воды, ниже травы. Вы забудете о моём существовании.

Король усмехнулся. Это была его победа. Он уже видел себя свободным.

— Да, — сказал он. — Уезжай. И не возвращайся без моего приказа.

— Разумеется, — ответила Маргарита.

Канцлер подал пергамент королю. Король даже не прочитал — только бросил взгляд на первую строку, на печать, на подпись. Ему было всё равно. Ему хотелось уйти.

Он взял перо, поставил подпись — быструю, небрежную. Воск расплавили, печать вдавили. Воск пах горячим мёдом и смолой. Печать блеснула красным.

Маргарита смотрела на этот момент как на хирургический шов: вот он, узел, который держит жизнь.

Король уже разворачивался, поправляяплащ.

— Всё? — бросил он, как человек, который подписал не судьбу, а счёт за вино.

— Всё, Ваше Величество, — сказала Маргарита. — Вы великодушны.

Король кивнул, довольный собой, и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. За ним потянулись приближённые, смех, шёпот, запахи. Где-то далеко, как эхо, прозвенел женский смех — молодой, сладкий. Король шёл к нему, как мотылёк на огонь.

Маргарита осталась в зале с канцлером и писарём.

Канцлер смотрел на неё с подозрением, будто только сейчас понял, что подписал король не просто «покой для жены».

Маргарита улыбнулась ему мягко.

— Благодарю за вашу работу, милорд, — сказала она. — Я не доставлю вам хлопот.

Канцлер сжал губы. Но молчал. Потому что печать уже стояла.

Маргарита взяла пергамент двумя руками, как святыню. Бумага была тяжёлая не по весу — по смыслу.

Теперь у меня есть право.

И время.

И возможность.

Она развернулась и пошла к выходу, держа грамоту так, чтобы никто не мог вырвать её из рук. В коридоре пахло дымом и мокрой соломой. Где-то лаяли собаки. Где-то ругались слуги. Дворец жил своей грязной жизнью.

А Маргарита впервые за всё время почувствовала не страх, а спокойствие.

Она уже знала, что сделает дальше.

Под шумок подписанной грамоты она вытащит из этого двора всё, что сможет — ткань, провиант, фураж, людей, повозки. Всё, что можно упаковать в караван. Всё, что станет фундаментом её будущей жизни.

И уйдёт раньше, чем кто-то опомнится.

Сборы начались ещё до рассвета — не потому что так было принято, а потому что Маргарита не собиралась давать двору время опомниться. Двор любил медлительность, паузы, обсуждения и шёпот. Она же действовала по другой логике: пока грамота тёплая от воска, пока король занят своими «важными» делами, пока фаворитка примеряет новые ткани и смеётся — нужно выдернуть из этого места всё, что можно, и исчезнуть.

Проснулась она от шума во дворе. Скрип телег, глухие удары копыт о камень, хриплые голоса конюхов. Запахи сливались в привычную уже смесь: мокрая солома, навоз, дым от кухонь, кисловатый пар утреннего дыхания людей и животных. Этот мир был грубым, шумным и грязным — и именно поэтому он требовал порядка.