Книга Жена двух драконов, страница 15 – Йона Янссон

Казалось, послы остались довольны приемом, и горожане выглядели обнадеженными. Толпа, простоявшая всю ночь на площади, смотрела на удаляющийся караван с затаенной надеждой. На изможденных лицах проступали робкие улыбки, люди перешептывались, кто-то даже осмелился издать радостный возглас. Самое страшное миновало: чудовище накормлено и уснуло. Можно жить дальше. Эта иллюзия была такой же хрупкой, как утренний иней на осенней траве.

А вот отец Венетии не скрывал тревоги. Он стоял у края помоста — лицо серое, как пепел,под глазами залегли глубокие тени. Весь он был натянут, словно тетива лука. Мэр не смотрел на уезжающие повозки с облегчением; его взгляд был прикован к трем тучным фигурам, забиравшимся в роскошные экипажи. В позе читалась невысказанная мольба, отчаянная потребность получить хоть какой-то знак.

И вот, когда Симей уже поставил ногу на подножку, собираясь скрыться внутри, отец не выдержал. Нарушив протокол, он сделал несколько резких шагов вперед. Девушка видела, как он, склонив голову, раболепно задал вопрос. Голос, обычно уверенный, прозвучал приглушенно. Венетия не расслышала слов, но уловила в жесте отчаянную надежду.

Ответ был мгновенным и безжалостным. Симей вскинул руку, приказывая молчать — жест, оскорбительный в своей пренебрежительности. Он не удостоил мэра взглядом, не стал вдаваться в объяснения. Жирная, унизанная перстнями ладонь резко взметнулась в воздух, отсекая все вопросы и чаяния.

— На все воля повелителя, и вы узнаете ее в свое время.

Слова были холодны и бескомпромиссны. Они не несли ни утешения, ни угрозы — лишь утверждение абсолютной власти Дракона и бесправия горожан.

Этим ответом отцу пришлось удовлетвориться. Он замер, словно пораженный громом. Плечи, еще мгновение назад напряженные в ожидании, безнадежно поникли. Казалось, из него выпустили весь воздух, лишили воли. Он стоял раздавленный, наблюдая, как захлопываются дверцы повозок. Венетия решила, что он, должно быть, спросил, довольны ли гости данью. Эта мысль казалась логичной: она, как и все в городе, думала о золоте и самоцветах, не представляя, что цена спокойствия Трегора может быть иной.

Когда послы погрузились и караван тронулся, горожане кричали вслед благословения Золотому Дракону, подбрасывая в воздух шапки. Картина была одновременно трогательной и отвратительной: люди ликовали, потому что их не убили сегодня, славя того, кто держал их в вечном страхе. Трубачи не унимались, выдувая громкие мелодии, но теперь эти звуки походили не на торжественный марш, а на победный рог охотников, увозящих добычу. А добычей были не только дары, но и достоинство, покой и будущее города.

Стоило послам удалиться от ворот, как по толпе пронесся облегченный вздох. Это был скорее стон, вырвавшийся из сотен глоток — звук колоссального напряжения, наконец нашедшего выход. Над Трегоромповисла зыбкая тишина, словно город затаился, прислушиваясь, не вернется ли угроза. Затем люди побрели по домам, изможденные, но живые. Движения их были медленными, как после тяжелой болезни. В тот день на площадь вынесли остатки пира, а крестьянам разрешили не выходить в поле. Маленькая милость, жалкая попытка сгладить пережитый ужас крохами с барского стола. Отец правил мягкой рукой, и его любили, но истинную, грозную власть олицетворял Дракон. Эта мысль, привычная, как смена времен года, витала в воздухе, оправдывая все: и ночной позор, и отданное золото, и всепоглощающий страх.