Книга Жена двух драконов, страница 75 – Йона Янссон

Венетия лежала под ним, и впервые за долгие месяцы она не чувствовала себя вещью, выставленной на осмотр. Она чувствовала себя женщиной. Его взгляд, скользивший по ее телу, был полон не холодной оценки, а горячего восхищения. Этот мужчина смотрел на нее так, будто видел не просто нагое тело, а чудо, сокровище, которое ему посчастливилось найти.

— Прекрасна… — прошептал он, и его губы коснулись впадинки у ее ключицы. — Ты так прекрасна… Как он мог быть слеп?

Эти слова были для нее дороже всех драгоценностей в сундуках Сердца Горы. Они смывали клеймо «бракованной», «пустой», возвращая ей ощущение собственной ценности.

Их близость была полной противоположностью опыту с Випсанием. Где Випсаний был стихией, огнем, первобытной мощью, этот мужчина был теплом, нежностью, человеческим прикосновением. Он не брал — он дарил. Он не утверждал свою власть — он поклонялся. Он ласкал ее медленно, исследуя каждый изгиб ее тела, каждую родинку, каждую впадинку с таким вниманием, будто пытался выучить ее наизусть. Его руки и губы были повсюду — на ее шее, груди, животе, на внутренней стороне бедер, — и каждое его прикосновение было не актом обладания, а актом дарения удовольствия.

Он заставил ее тело, привыкшее к холодному долгу и сдержанной боли, проснуться. Он пробудил в ней чувствительность, о которой она и не подозревала. Она отвечала ему со всей страстью, на которую была способна ее изголодавшаяся душа. Она цеплялась за него, обвивала его ногами, ее тихие стоны смешивались с завыванием ветра за пределами их укрытия.

Для Венетии это был момент полного, абсолютного забвения. Она забыла, кто она и где она. Забыла о золотой чешуе и мертвых глазах мужа. Забыла о пепле Трегора и о своей вине, о своем бесплодии и долге. На это время она снова стала просто Венетией. Не женой, не дочерью, не сосудом. Просто женщиной в объятиях мужчины, который видел и желал именно ее, а не ее чрево.

Когда он вошел в нее, это было не вторжение, а слияние. Он двигался плавно, чувственно, подстраиваясь под ее ритм, и шептал ей на ухо слова восхищения и нежности. И когда волна удовольствия, незнакомого, ошеломляющего, накрыла ее с головой, она закричала — не от боли или страха, а от освобождения. Этот крик был прощанием с ее прошлым, с ее унижением, с ее клеткой.

Этот момент близости на холодном камне, в укрытии от ветра, стал актом ее личного бунта и, как ей казалось, исцеления. Он излечил ее израненное самолюбие, вернул ей ощущение собственного тела, ее женственности. И это окончательно, безвозвратно привязало ее к этому таинственному, нежному незнакомцу, который подарил ей мгновение рая посреди ее личного ада.

Они лежали долго, укрывшись его тяжелым плащом, и тишина, пришедшая на смену страсти, была умиротворенной. Ветер снаружи все так же выл, но здесь, в их маленьком убежище, было тепло и спокойно. Венетия прижималась к нему, слушая мерное биение его сердца, и впервые за вечность чувствовала что-то похожее на покой. Она не хотела думать о том, что будет дальше. Она хотела лишь продлить это мгновение, это хрупкое, украденное счастье.

Но наваждение рассеялось. Незнакомец шевельнулся, осторожно высвобождаясь из объятий, и сел. В полумраке ниши было видно, как изменилось его лицо: мягкость ушла, уступив место пугающей отстраненности. Он смотрел в темноту, за пределы укрытия, прислушиваясь к чему-то, недоступному слуху Венетии.