Книга Душа под прикрытием, страница 25 – Татьяна Сотскова

Шаги замерли прямо за дверью.

Ледяная молния ужаса пронзила меня. Мы обменялись с Сэмсоном одним-единственным взглядом. В его глазах не было страха. Была лишь мгновенная, собранная ярость и решимость.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Аластер Грейвин. Не безупречный администратор, а бледный, с тонкими, белыми от гнева губами мужчина с глазами, полными ледяной ярости. За его спиной виднелось суровое лицо мадам Реналль.

Его взгляд скользнул по сдвинутой картине, по дневнику в моих руках, по Сэмсону, застывшему в полушаге между мной и дверью.

Тишина в кабинете стала густой, как смола, и такой же горючей.

Ректор медленно вошел внутрь. Его движения были неестественно плавными, как у хищника, готовящегося к прыжку.

— Кажется, у нас завелись крысы, — произнес он тихим, шипящим голосом, от которого кровь стыла в жилах. Его глаза остановились на Сэмоне. — И одна из них… очень, очень крупная. Заместитель директора. Как… разочаровывающе.

Сэмсон не дрогнул. Онне стал оправдываться, не попытался соврать. Он просто медленно, очень медленно отступил на полшага, чтобы окончательно встать между мной и ректором. Его спина была прямой, его руки слегка разведены в стороны, готовые к бою. Это был не жест провокации. Это был жест защиты.

И в этот момент я поняла окончательно и бесповоротно — каким бы ни был исход этой ночи, мы с ним по одну сторону баррикады. До самого конца.

Аластер Грейвин улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую я видела в своей жизни.

— Что же, — прошипел он. — Пора браться за мухобойку.

Воздух в кабинете ректора, еще несколько минут назад пахнувший тайной, теперь был густым и сладковатым от запаха страха и подавленной ярости. Магические наручники на запястьях ледяным обручем сжимали кожу, блокируя не только магию, но и малейшую попытку сделать резкое движение. Они жгли холодом, напоминая о полном бессилии.

Нас поставили на колени перед массивным дубовым столом ректора. Сэмсон — чуть впереди, все так же пытаясь заслонить меня собой, его тело было напряжено тетивой. Я — позади, все еще сжимая в онемевших пальцах тот проклятый дневник, как улику, вырванную у самого дьявола.

Аластер Грейвин не сидел в своем кресле. Он медленно прохаживался перед нами, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в звенящей тишине. Его безупречный образ дал трещину: прядь седых волос выбилась из идеальной прически, глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском, а тонкие губы были искажены гримасой, в которой читались и боль, и торжество.

Мадам Реналль стояла у двери, неподвижная, как страж, ее лицо было каменной маской. Но в ее холодных глазах я увидела не злорадство, а нечто иное — почти что… сожаление.

— Крысы, — прошипел Грейвин, останавливаясь и впиваясь в нас взглядом. — Две жалкие, трусливые крысы, возомнившие себя сыщиками. Вы копошились в моих вещах? Читали мои мысли? — Его голос сорвался на высокую, истеричную ноту, но он тут же взял себя в руки, выпрямившись. — Прекрасно. Теперь вы знаете. Теперь вы видите, с кем имеете дело. Не с бездушным тираном. Не с честолюбцем. Вы видите человека, которому отняли все!

Он ударил себя кулаком в грудь, и звук получился глухим, болезненным.

— Она была всем! Воздухом, которым я дышал! Светом! А этот… этот мальчишка с пустыми глазами и королевской кровью… он посмотрел на нее, и она… она забыла обо мне! — он закричал, и в его крике была неподдельная, выворачивающая наизнанку агония. — Она заболела. Перестала есть, пить, спать. Лекари говорили — меланхолия. Я говорил — разбитое сердце. Его рук дело!