Книга Хозяйка пекарни, или принцам тут не место, страница 40 – Элен Славина

Всего одну фразу. Но я, умеющая читать по губам еще с тех пор, как училась улавливать просьбы глухонемого старика в своей первой пекарне, прочла ее.

«Привести ко мне лорда Мардука. Живым. Я буду с ним говорить. Сам.»

И тогда я поняла – королевская ярмарка отменялась. Начиналось что-то другое. Начиналась охота. А треснувший каравай в моих руках был теперь не символом единства, а свидетельством того, какая цена за это единство может быть затребовано. И первой жертвой уже пала «Золотая закваска». Что будет дальше я не знала, но мне по-настоящему стало страшно.

Тишина в цитадели давила на уши. Настоящая, гробовая тишина, в которой слышен только стук собственного сердца. Я стояла у окна, но не видела ни отполированного камня подоконника, ни садов вдали. Я видела только тонкую, упрямую струйку дыма, поднимавшуюся из района Серебряного Рунца. Она была бледной, как последний вздох. Вздох моего дома.

В груди была такая же серая пустота. Ни боли, ни ярости – ничего. Просто тяжесть, как будто всё внутри засыпали этим же холодным пеплом.

На столе лежал мешочек с мукой и записка Каэлана.

«Чтобы ты чувствовала себя как дома». Я скомкала пергамент. Какая жестоко-тонкая ирония. Дом сгорел. А то, что он называл «домом» для меня – далёкий, выцветший мираж Москвы – теперь казался сном, который наутро невозможно вспомнить.

Но руки сами потянулись к миске. Руки помнили. Пальцы, действуя отдельно от онемевшего сознания, насыпали белую горку. Я погрузила в неё ладони, ища утешения в знакомом ритуале.

И не нашла.

Текстура была неправильной. Зернистой, чужой. Это была мука из этого мира. С полей, овеянных ветрами, которых я не чувствовала, смолотая жерновами, гула которых я не слышала. Она не несла в себе памяти о бескрайних русских нивах, о специфической пыли московского элеватора.

– Ничего, – прошептала я пустой комнате. – Техника та же. Вода, соль… Закваска!

Закваска. Моя «материнская», спасённая Лео из огня. Последняя нить.

Я почти бежала в крошечный погребок, где оставила глиняный черепок. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и тревожно. Сорвала холстину.

И увидела смерть.

Ровный, безжизненно-серый слой покрывал поверхность. Ни одного пузырька. Ни намёка на тот кисловатый, живой, дышащий аромат, который был музыкой моей старой кухни. Она умерла за ночь в этих каменных объятиях. Не пережила пересадки.

Что-то оборвалось внутри с тихим, холодным щелчком.

Я вернулась к столу на ватных ногах. Механически добавила воду, соль. Замесила тесто. Руки выполняли вековой танец – складывали, надавливали, поворачивали. Я зажмурилась, пытаясь насильно вызвать в памяти образы: скрип половицы у печи в «Уюте», отсвет фонаря на потолке, запах старого дерева и ванили. Картинки всплывали блёклые, беззвучные, как выцветшие слайды. Заними не стояло чувства. Не было того внутреннего толчка, той волны тепла, которая раньше сама изливалась из пальцев в тесто.

Готовый ком лежал на доске. Он был идеально гладким, послушным и совершенно мёртвым. Он не дышал.

Час спустя, когда по коридорам поплыл обманчиво аппетитный запах свежей выпечки, я вынула из печи булочку. Золотистая, румяная, безупречная. Технический шедевр.

Я отломила кусочек с замиранием сердца, как будто от этого зависела вся моя жизнь.