Книга Хозяйка пекарни, или принцам тут не место, страница 59 – Элен Славина

Вкус.

Это было проще всего. Я вспоминала не Москву, а вкус бабушкиного пирога с яблоками и корицей, который пекся в маленькой деревенской печи. Не просто «сладкий». А именно тот: с хрустящей, чуть подгорелой корочкой по краям, с сочной, тающей во рту начинкой, где кислинка антоновки боролась с сахарной сладостью. Я заставляла себя почувствовать этот вкус на языке, в каждой клеточке, пока серый блеклый мир Мардука не отступал на шаг.

Запах.

Запах старой, деревянной скамейки в парке после дождя — влажное дерево, прелые листья и чистая, промытая земля. Запах маминых духов, легкий и цветочный, который оставался на шарфе.Запах его плаща, когда он нес меня во дворец, был необычным. В нем смешались дым, ночная прохлада и что-то неуловимо его, Каэланово.

Я собирала эти ароматы, как драгоценные специи, и складывала в воображаемую шкатулку в самом защищенном уголке души.

Звук.

Не шум города, а конкретный звук. Стук колестелеги по булыжнику Серебряного Рунца. Громкое, довольное урчание кота Марты. Тихий, сосредоточенный вздох Финна, когда тот замешивал тесто. И — его голос. Не тот, что произносил клятвы на площади. А тот, сдержанный и хриплый, что прошептал в темной кладовой: «Ты говоришь правду. Как это возможно?»

В этом недоумении было больше честности, чем в любом признании.

Я лепила себя заново. По крупицам. Из осколков вкусов, обрывков звуков, клочков запахов. Каждое восстановленное воспоминание было крохотной победой. Каждая деталь — гвоздем, вбитым в дверь, которую Мардук пытался распахнуть в Пустоту.

Однажды, после особенно жестокого сеанса, когда в голове остался лишь гулкий холод, я судорожно, почти отчаянно, начала вспоминать… запах дрожжей. Не просто запах. А тот самый момент, когда закваска оживает. Кислый, глубокий, животворящий аромат. Запах процесса, превращения, жизни.

И тогда до меня дошло.

Он пытается стереть меня в пыль. А я — не статичная картина. Я — живое тесто. Меня можно помять, можно оставить в темноте, но пока есть внутри «закваска» — воспоминаний, любви, связей — я буду подниматься. Буду бродить и жить, вопреки любой Пустоте.

Я открыла глаза в темноте пещеры. И впервые за долгие часы не просто выдержала взгляд Мардука, а улыбнулась. Слабо, едва заметно. Улыбкой пекаря, который знает секрет своего теста.

— Ты тратишь силы впустую, — тихо сказала я, и мой голос, хриплый от жажды, прозвучал удивительно твердо. — Ты не сможешь стереть то, что постоянно растет и меняется. Ты борешься не с памятью. Ты борешься с жизнью. А ее рецепт... он не записан на пергаменте. Он внутри меня.

Он смолк, и в его глазах, впервые вместо холодного любопытства, мелькнуло раздражение. Потом — настороженность. Он столкнулся не с крепостью, которую можно разрушить, а с упрямым, живым ростком, пробивающимся сквозь камень.

И это его пугало. Потому что ростку не нужны его законы, его магия разрывов. Ему нужна лишь горсть земли, капля воды и память о солнце. А все это у меня уже было. Во мне.

Стоять было легче, чем думать. Каждый вдох в этой ледяной пещере был борьбой, но я держалась, повторяя про себя имена, как мантру:

– Марта, Густав, Лео, Каэлан. Они были моим якорем в этой пустоте, которую пытался создать Мардук.

Внезапно в темноте послышались шаги. Не одинокие, а грубые, топочущие. Из бокового тоннеля вышли двое его головорезов. Они даже не удосужились что-то сказать. Один из них, коренастый мужчина с лицом, покрытым шрамами, просто схватил меня за руку и потащил за собой. Его хватка была такой, что кости затрещали.