Книга Семь моих смертей, страница 93 – Ефимия Летова

Ужасная ложь. Но его слова про пять прошедших дней будоражили меня даже больше прикосновений. Пять дней, да. Я тоже считала.

- Лошади замолчали, – сказала я вслух, как только восстановила дыхание, желая стукнуться головой о многострадальную стенку.

- И что?

- Презирают нас, наверное.

Пару секунд регент молчал, а потом… а потом засмеялся, глухо и тихо, прикрывая лицо рукой, но всё же. За всё то время, которое я провела в Гартавле, я первый раз слышала, как он смеётся.

***

- Что это? – спросила я у Аташи, когда та неловко протянула мне какой-то холщовый пакетик.

- Орехи, ягодка моя. Угостись, а то ж регент-то их не любит, не поставляют во дворец…

И почти без перехода, без предисловия, продолжила:

- Была я в том доме-то.

Пауза.

- И? – не выдержав, поторопила я. – Что?

Сердце ходило ходуном, так, что я вцепилась пальцами в скамейку.

- Да ничего. Нет там никого.

Я села.

- Как никого? Быть такого не может! Там обязательно должен хоть кто-нибудь быть!

- Не было. Света ни в одном окошке не горело, и в дверь-то я цельный час колотилась, – ни звука, ни шороха. Соседка, баба какая-то, вышла на шум, я к ней, где, мол, хозяева, а она только глазами зыркнула, злобно так, ушла к себе да дверью хлопнула. Около часа я там бродила. Никого нет, ягодка. Ни души.

Этого не могло быть. Никак! Они никогда не уходят все одновременно, вечером мы всегда дома, и Лардадома. Дом, полный мальчишек, не затихает до полуночи, и дел полно у каждого. Даже если нет Арванда. Нет меня. Остальные должны быть, это не обсуждается! Брай, Грай, те могут загулять, особенно без присмотра, но Торн, Гар, Лурд… Кто-то должен был остаться! Не может не быть никого.

- Что случилось-то, солнышко? Может, что не так глупая Аташа сделала, а?

Пришлось закусить ладонь, потому что выть, орать, проклинать и плакать вслух было нельзя. Не при Аташе. Не в саду, где из окон дворца на нас может смотреть кто угодно, не при Фрее, нельзя, нельзя! Сначала я должна узнать точно, довести дело до конца, и только потом, когда я выясню доподлинно, где каждый из них, только когда я отомщу за каждого из них, вот тогда я буду визжать, разрывая ногтями кожу на лице, вот тогда я провалюсь под лёд своего отчаяния. Но не раньше. Ни мгновением раньше.

Я убрала руку от лица и сказала перепуганной и расстроенной поварихе:

- Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо тебе большое. Просто не ожидала, что жильцы… переедут так скоро.

- Всё-таки ты очень изменилась, – после небольшой паузы сказала Аташа. – Мать моя мне всё твердила, что люди никогда не меняются: враки это! Совсем другая. Повзрослела, мудрее стала. Добрее.

- Обними меня, – попросила я. И в её тёплых, мягких и полных руках моя боль отступила, пусть только на пару минут и на пару шагов, но мне стало чуточку легче.

Я шла по коридору в сторону капеллы, стараясь держаться, как раньше. Быть ледяной Мараной с равнодушным и холодным выражением лица. Быть такой же внутри. Не думать об уходящем времени, об опасностях, о врагах. О брате. О пропавшей семье.

Но у меня ничего не получалось. Глаза то и дело наполнялись слезами, а дрожащие губы сами собой разъезжались в нелепой, немного жалкой улыбке. Может, и не стоило знать. И тогда я дожила бы эти три... уже почти два месяца относительно спокойно в своих иллюзиях. Мне могло бы быть сейчас даже хорошо от… от всего. При воспоминании о встрече на конюшне после краткосрочной разлуки ноги могли бы дрожать, и это была бы томительно-приятная слабость. Встреча, после которой будут ещё такие же.