Книга Сердце зимнего духа, страница 13 – Лолита Стоун

Ночью она спала беспокойно, ворочаясь под одеялом, мечтая о лесных дарах. Утро пришло серое и морозное: небо затянуто тучами, а снег искрился под редкими лучами солнца. Анфиса встала на рассвете, растопила печь, заварила чай из последних ягод и, накинув тулуп, направилась в сарай. Сердце стучало в предвкушении — она хотела пожелать Тихому доброго дня перед уходом. Но когда она открыла дверь, скрипнувшую на морозе, ее встретила пустота. Лежанка из соломы и одеял была смята, но оленя не было. Повязки и корыто с водой стояли нетронутыми,дверь была заперта изнутри — никаких следов взлома или борьбы. "Тихий?" — позвала она тихо, оглядываясь. Тишина. Она опустилась на колени, трогая солому — она была еще теплой, но оленя и след простыл. "Он ушел, — подумала она, и сердце сжалось от боли. — Наверное, почувствовал себя лучше и вернулся в лес, к своим. Я же знала, что так будет... но почему так больно?"

Расстройство накрыло ее, как снежная лавина. Анфиса вернулась в дом, села у печи, уставившись в огонь. Слезы навернулись на глаза — не от потери еды или забот, а от того, что Тихий стал для нее больше, чем животным: другом, слушателем, частью ее одинокой жизни. "Я думала, он останется подольше, — шептала она себе. — Может, рана еще не зажила полностью... А если он не дойдет? Если волки..." Мысли кружились, и она не могла сосредоточиться. Чтобы отвлечься, она взялась за бытовые дела: пошла к озеру за водой, прорубая полынью ледорубом с тяжелыми ударами, словно вымещая грусть. Вода плескалась в ведре, холодная и чистая, но даже это привычное действие не радовало. Вернувшись, она начистила картошку для супа, замесила тесто для хлеба — руки работали механически, а мысли были с оленем. Она вышла во двор, покормила кур, смахнула снег с крыши сарая, но каждый раз взгляд падал на пустую дверь, и грусть возвращалась. День тянулся медленно: она сидела у окна, глядя на лес, и вспоминала, как гладила его, как он слушал ее истории. "Прощай, Тихий, — подумала она. — Надеюсь, ты в безопасности".

Вечер опустился на деревню рано, сгущая тени под елями. Анфиса ужинала в одиночестве — простым супом из остатков, — когда вдруг услышала шум из сарая: тихий стук, словно кто-то переступал копытами по соломе, и шорох, как от падающих веток. Сердце екнуло — "Волк? Или лиса забралась?" — подумала она, вставая. В деревне зимой звери иногда подходили близко, привлеченные теплом. Она схватила керосиновый фонарь с полки, зажгла его дрожащей рукой и взяла вилы — на всякий случай. Осторожно, ступая бесшумно по снегу, она подошла к сараю. Дверь была приоткрыта — странно, она точно запирала ее утром. "Есть кто?" — позвала она шепотом, поднимая фонарь. Шум затих, но потом раздался знакомый фырк. Анфиса толкнула дверь и замерла: в круге света стоял Тихий, целый и невредимый, его рога блестели, а глаза смотрели на нее с теплотой.

"Ты вернулся!"— воскликнула она, бросаясь к нему. Голос дрожал от радости, слезы покатились по щекам. "Я думала, ты ушел навсегда! Думала, лес позвал тебя обратно... О, Тихий!" Она обняла его за шею, уткнувшись лицом в теплую шкуру, вдыхая знакомый запах леса и мускуса. Олень стоял спокойно, позволяя ей это, и даже потерся мордой о ее плечо, словно успокаивая. Анфиса отстранилась, вытирая слезы, и только тогда заметила: сарай был полон еды. На соломе лежали кучи свежих веток — ивы, березы, даже дубовых с желудями; стопки сена, пахнущего летом; горсти орехов и сушеных ягод, рассыпанных по углам; картошка, даже несколько корнеплодов — моркови и свеклы. Это было больше, чем она могла собрать, и все свежее, без следов мороза.