Книга Баронство в подарок, страница 104 – Экле Дар

Наступила оглушительная тишина. Даже фонтан будто замер. Эван смотрел на меня, его рот был приоткрыт от изумления. Бокал выскользнул из его ослабевших пальцев и разбился о каменный пол, но он не отвел от меня взгляда.

— Что? — прошептал он, не веря своим ушам.

— Ты слышал меня! — крикнула я, и слезы наконец хлынули из моих глаз. — Я влюблена в тебя, идиот! Не в твоего брата! Не в какого-то мифического идеала! В тебя! С твоим уродливым шрамом и твоими дурацкими шутками, за которыми ты прячешь свое доброе, ранимое сердце!

Я стояла перед ним, дрожащая и заплаканная, сжимая кулаки, готовая биться за него, за нас, до последнего вздоха. И впервые за все время нашей странной, мучительной истории я видела, как маска на его лице не просто треснула, а разлетелась вдребезги, открывая потрясенное, беззащитное, полное надежды лицо мужчины, который наконец-то услышал то, о чем больше всего на свете мечтал и боялся надеяться.

Наступила оглушительная тишина. Она была гуще, чем бархат на стенах, громче, чем шум бала за стенами сада. Она висела между нами, напряженная и хрупкая, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Эван смотрел на меня. Его пьяная муть рассеялась, смытая шоком. Его глаза, темные и бездонные, были широко раскрыты, в них читалось полное, абсолютное неверие. Он замер, словно боялся, что одно неловкое движение — и этот хрупкий миг, эта невероятная,невозможная исповедь рассыплется, как сон.

— Что? — снова прошептал он, и в этом шепоте была не просьба повторить, а мольба подтвердить, что он не сошел с ума, что он действительно слышал эти слова.

Я не сказала ничего. Я просто смотрела на него, позволяя ему видеть все — всю мою боль, всю мою тоску, всю любовь, что разрывала мне грудь. Слезы текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть.

Осторожно, медленно, как бы боясь спугнуть дикую птицу, он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Его рука поднялась, и пальцы, все еще пахнущие алкоголем и дрожащие, коснулись моей щеки. Прикосновение было таким легким, почти невесомым, но оно обожгло меня до глубины души.

— Я думал… — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я был уверен… что ты… что тебе жаль меня. Что ты видишь во мне лишь несчастного уродца, который помог тебе выбраться из беды. А твое сердце… оно всегда было при нем. У Райена.

При звуке имени брата его пальцы непроизвольно сжались, и в его гладах блеснула старая, знакомая боль. Боль, которую он носил в себе все эти годы — боль вечного сравнения, вечного второго места.

— Никогда, — выдохнула я, прижимаясь щекой к его ладони. — Никогда, Эван. С самого начала это был ты. Твои шутки, которые скрывали такую глубину. Твоя доброта, которую ты сам отказывался признавать. Твоя сила, которую ты тратил на то, чтобы защищать всех, кроме себя. Это всегда был ты.

Он смотрел на меня, и в его гладах происходила буря. Недоверие боролось с надеждой, боль — с робкой, нарастающей радостью. Он видел правду в моих глазах. Видел ее в каждом слове, в каждой дрожи моего тела.

— Но… маскарад… — пробормотал он. — Ты не могла знать, что это я.

— Я узнала, — прошептала я. — Сегодня. Я зашла в твои покои и увидела костюм. И тогда все встало на свои места.

Его дыхание перехватило. Взгляд стал еще более пронзительным.