Книга Баронство в подарок, страница 2 – Экле Дар

И потом — тишина. Та самая, которую она так ценила.

Последней осознанной картинкой перед тем, как сознание погасло, был не образ любимых людей — их у нее и не было, не вспышка прошлой жизни, а странная, навязчивая деталь с того самого тела.

Идеальные, почти математические круги на бледной коже.

Последняя мысль, обрывком, полная профессиональной досады и черного, самого черного юмора:

«Черт… а отчет… так и не дописала…»

Сознание вернулось ко мне медленно, нехотя, как будто выныривая из густой, вязкой смолы. Первым пришло ощущение тела. Чужого. Слишком легкого, слишком хрупкого. Голова раскалывалась, виски сдавливала тупая, ноющая боль. Во рту стоял вкус меди и пыли, горло пересохло так, что каждый глоток давался с трудом. Живот сводила знакомая, до тошноты знакомая судорога — голод. Но не тот, что бывает от пропущенного ужина, а долгий, изматывающий, вгрызающийся в самое нутро.

Я лежала с закрытыми глазами, боясь их открыть. Логика, выстроенная за годы работы с холодным, неумолимым фактом, отказывалась принимать реальность. Последнее, что я помнила — ослепляющий свет фар, визг тормозов, всесокрушающий удар и… тишину. Тишину морга, которую я так ценила.

«Кома? — первая более-менее вменяемая мысль пробилась сквозь боль. — Лежу в больнице? Под аппаратами?»

Но запахи… Запахи были неправильными. Не стерильной белизной и антисептиком, а пылью, старым деревом, затхлостью и едва уловимым ароматом увядших трав. Воздух был холодным и неподвижным.

Я заставила себя приоткрыть веки. Мир проплыл передо мной мутным пятном, медленно собираясь в картинку. Надо мной были не белые потолки с люминесцентными лампами, а темные, резные балки, покрытые паутиной и вековой копотью. Тусклый серый свет пробивался сквозь маленькое, грязное окно в массивной каменной стене.

Я повернула голову, и по телу пронеслась новая волна слабости. Я лежала на широкой кровати с пологом из грубой ткани. Комната… Комната была аскетичной до бедности. Голые каменные стены, потрескавшийся камин, на полу — грубые доски. В углу — сундук. Дверь — дубовая, с железными накладками, выглядела непроходимо прочной.

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Это не больница. Это даже не палата интенсивной терапии. Это было похоже на… камеру. Или на комнату в каком-то древнем, заброшенном замке.

Я снова сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль была реальной. Худые, почти детские пальцы. Я подняла руку — тонкое, болезненно-белое запястье. Длинные, спутанные волосы цвета пшеницы упали мне на плечи.

«Чужое тело, — с леденящей ясностью осознала я. — Это не мое тело».

Я медленно, преодолевая головокружение, села на кровати. Костей не ломило, как после аварии. Не было трубок икапельниц. Была только эта всепоглощающая слабость и жуткое ощущение диссонанса. Мой разум, опыт, знания — все было при мне. Но оболочка… оболочка была другой. Молодой. Чужой.

«Клиническая смерть? Галлюцинации умирающего мозга?» — отчаянно цеплялась я за рациональные объяснения. Но все было слишком осязаемо. Шероховатость одеяла под пальцами, холод камня сквозь тонкую подошву (я была боса), кисловатый запах собственного немытого тела.

Я доплелась до глиняного кувшина, стоявшего на сундуке, и сделала несколько жадных глотков воды. Она была прохладной и пахла древесиной. Вкус был настолько ярким, настолько реальным, что теория галлюцинаций потерпела крах.