Книга Душа на замену, страница 116 – Рада Теплинская

Этот день в своей спокойной простоте был поистине чудесным, редким мгновением беззаботной радости. Но когда солнце начало клониться к закату, а удлинившиеся тени возвестили о приближении ужина, мы поняли, что пора возвращаться домой. Пока мы шли, во мне зародилось беспокойство. Дело было не в самом дне, а в том, что взгляд Емриса то и дело становился жёстким, странно напряжённым, почти задумчивым. Это был взгляд, полный невысказанных мыслей, как будто он погрузился в какое-то молчаливое, серьёзное раздумье, в глубине души принимая решение. И я не мог отделаться от ощущения, что, что бы это ни было, это касалось всех нас.

Прохладный вечерний воздух, всё ещё цеплявшийся за ткань нашей одежды, словно призрачные объятия, ненавязчиво, но настойчиво напоминал нам о нашем путешествии, даже когда мы переступили порог и окунулись в гостеприимное тепло и знакомую, тихую домашнюю атмосферу. Глубокая, всепроникающая и тяжёлая усталость смешивалась со спокойным чувством выполненного долга и удовлетворением. Не произнося ни слова, лишь обменявшись понимающими взглядами, мы признали необходимость отдохнуть и разошлись по своим комнатам. Древние половицы, ставшие частью самой души дома, тихо поскрипывали под нашими усталыми шагами, успокаивая нас знакомой симфонией. Непосредственная, невысказанная задача была ясна: стряхнуть метафорическую и буквальную пыль дневных трудов, очиститься и подготовиться к вечерней трапезе — ежедневному ритуалу, более священному, чем мирскому, который обещал не только пропитание, но и утешительную рутину и приятную близость совместного общения.

Емрис, с присущей ему внимательностью, интуитивно уловил невысказанную последовательность наших действий. Он подарил мне драгоценное время, зная, что я предпочитаю размеренный,неторопливый переход. Возможно, я бы выбрала новую тунику, мягкая ткань которой приятно касалась бы моей кожи, или просто потратила бы несколько минут на то, чтобы причесаться, позволив тишине и уединению комнаты собрать мои разрозненные мысли. Пока он терпеливо следовал нашему установленному ритму, возможно, погрузившись в чтение любимой книги или просто наслаждаясь мимолётным моментом покоя, я занялась приготовлениями. Земляной, цветочный аромат лаванды, исходящий от мыла, тихий, едва уловимый шорох свежего белья, когда я одевалась, — эти маленькие, продуманные действия служили тактильным мостом, медленно переводившим меня от дневных забот к вечернему спокойствию. Когда я была готова и оставила его наедине с его не менее неспешными омовениями, я не стала медлить. Невидимый, почти магнетический поток, рождённый предвкушением, неумолимо влёк меня в столовую.

Когда я начала спускаться по лестнице, освещённой мягким светом, и тени игриво заплясали на полированных перилах, снизу донеслась нежная симфония звуков. Приглушённый звон столовых приборов, тихое поскрипывание стула и низкий, выжидающий гул голосов намекали на то, что все собрались. Однако, когда я спустилась, меня встретила не суматоха подготовки, а тихое одиночество. Блейн уже был там — одинокая фигура в столовой, залитой мягким янтарным светом фонарей, отбрасывающих на стены длинные танцующие тени. Он сидел за полированным дубовым столом в обманчиво расслабленной позе, но выражение его лица было непривычно серьёзным, что резко контрастировало с его обычным дружелюбным нравом. Вокруг его глаз залегли глубокие морщины — не от возраста, а от напряжённых размышлений или, возможно, беспокойства. Он казался совершенно потерянным, молчаливым наблюдателем внутреннего мира, его взгляд был расфокусированным, отстранённым, словно он созерцал саму суть своего бытия.