Книга Чародейка по соседству, страница 70 – Елена Эйхен

Тётя Элизабет... Элеонора... смотрела на меня, её лицо в один миг стало бледным, как полотно.

— Милая... да что ты такое... — она сделала шаг назад, инстинктивно прижимая руки к груди. — Это, наверное, почтальон тебе глупостей наговорил... У него злой язык, ты же знаешь...

Её голос дрожал. Она пыталась отшутиться, но выходило жалко, испуганно, и эта фальшь только доказывало, что всё сказанное Элвином — правда...

В этот момент из-за дома, вытирая руки о штаны, показался Герберт. Он, должно быть, услышал шум. Его голубые глаза обеспокоенно скользнули по осколкам, по застывшей Элеоноре, и остановились на мне.

Он всё понял в ту же секунду, увидев в моих дрожащих руках старое объявление.

Их замешательство, их пойманные, виноватые взгляды — всё это стало ответом.

Я протянула им объявление о розыске. Бумага трепетала на ветру.

— А это... — мой голос сел, превратился в хрип. — Это тоже правда?

Герберт уставился на рисунок. Его загорелое, морщинистое лицо посерело. Элеонора ахнула и прикрыла рот ладонью, её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Предательство.

Я думала, я знаю, что это такое. Я пережила Альдориана, который забрал мою жизнь и отдал её другой. Я пережила вчерашний день с Кристианом — его поцелуи, полные огня, и его слова, полные льда, когда он назвал всё «ошибкой». Я думала, я знаю всё.

Но это...

Эти двое. Старик, которому я дала кров и огород. Женщина, которую я впустила в свой дом, в своё сердце, которую начала считать семьёй. Моя «тётя». Они смотрели, как я борюсь, как пытаюсь построить новую жизнь на руинах старой, и всё это время лгали мне в лицо.

Горячая, удушливая волна обиды и ярости поднялась из глубины души, застилая глаза.

— Вы все лжёте! — выкрикнула я, отступая нашаг, подальше от них, от этого дома, от Кристиана, который всё ещё молча стоял у калитки, наблюдая за этой сценой. — Каждый из вас! Вы все лгуны!

Слова эхом разнеслись над лесом, и снова наступила тишина.

Элеонора — я уже не могла думать о ней иначе — рухнула на ступеньки крыльца, прямо среди осколков разбитой кружки. Она не плакала, она выла — сухими, страшными, раздирающими душу рыданиями, не смея поднять на меня глаз.

— Прости... прости меня, деточка... — шептала она, вцепившись пальцами в своё поношенное платье.

Герберт застыл, как громом поражённый, сжимая в руках старую шляпу. Он смотрел то на меня, то на рыдающую Элеонору, и ничего не говорил. А Кристиан... Кристиан оставался у калитки.

Они все смотрели на меня. Ждали. Что я сделаю? Что скажу? Прокляну? Прогоню? Разрыдаюсь?

А я не могла. Я не чувствовала ничего, кроме пустоты. Выжженной, ледяной пустоты, даже большей, чем осталась после Альдориана. Я думала, заполнила её — работой, домом, новыми людьми, этим... этим гнездом беглецов. Но оказалось, что всё это время я просто строила замок из песка.

Воздуха не хватало. Старые деревья, ледяные яблоки, эти лица — всё давило на меня, впечатывало в землю.

Я не выдержу. Ещё секунда, и я закричу.

Я резко развернулась.

— Эмилия! — услышала я за спиной то ли окрик Кристиана, то ли всхлип Элеоноры.

Я не ответила. Просто побежала.

Я неслась, не разбирая дороги. Подальше от дома, подальше от них. От лжи, что, казалось, пропитала воздух, землю, на которой я ещё пыталась удержаться.

Ветки хлестали по лицу, оставляя горячие, жалящие полосы. Ноги путались в высокой траве и корнях, я споткнулась, едва не упала, но удержалась и побежала дальше. Слёзы, злые и горячие, застилали глаза, превращая лес в расплывчатое зелёно-коричневое пятно. Очень быстро лёгкие загорелись огнём, в боку закололо так, что стало трудно дышать.