Книга Шлейф сандала, страница 8 – Анна Лерн

— Неблагодарную эту закрыть в холодной! — визгливым голосом приказала мачеха. — Пусть посидит там до утра, авось взбрыкивать перестанет!

— Да утра там околеть ведь можно, барыня! — один из мужиков нахмурился. — Заболеет Ольга Дмитриевна! Как пить дать, заболеет!

— Ты что это, перечить мне вздумал, а, Селиван?! — прошипела Мария Петровна, наливаясь краской. — Так я тебе покажу, где раки зимуют! Ты погляди, распоясались! Чернь!

Она толкнула меня в их сторону с такой силой, что я не удержалась на ногах и упала. Внутри моментально вспыхнуло пламя ярости, а красная пелена стала застилать глаза. Я сжала кулаки, медленно повторяя про себя успокаивающую считалочку, которой меня еще в детстве научил тренер: «Сказал «один» и молчу. И тишина внутри. Сказал «два» и молчу. И тишина внутри. Сказал «три» и молчу. И тишина внутри. Раз — кувырки без группировки, получаются неловки. Два — вис на согнутых руках, труднее сделать, чем замах. Три — мышцы пресса тренируй, на победу претендуй…».

Я всегда повторяла эти незамысловатые слова, возвращаясь в безмятежное детство.

Нужно успокоиться. Да, я, конечно, получу удовольствие, сломав гадкой бабе какую-нибудь конечность, но оно будет мимолетным. После этого меня точно ждет нечто пострашнее холодной. Я не смогу защитить себя, если на меня накинутся толпой. Из монастыря или психушки выбраться куда сложнее, чем из этого дома.

— Поднимайтесь, барышня. Осторожненько… — Селиван склонился надо мной, чтобы помочь, но Мария Петровна рявкнула:

— Оставь! Пусть сама!

Я улыбнулась мужчине и поднялась. Ну, ничего, кошка драная, ты у меня еще схлопочешь. Ничего…

— Убери этот взгляд! — мачехин подбородок трясся от негодования. — Ольга, ты меня слышишь?!

Я, молча, отвернулась от нее и направилась к двери.

— Я с тебя три шкуры спущу, гадина проклятая! — бросила мне вслед Мария Петровна. — Будет она мне еще свой норов показывать! Нахлебница! Неблагодарная!

Мачехе что-то еще кричала, но ее голос становился все тише, так как мы завернули в узкий коридор. В нем пахло готовящейся едой, квашеной капустойи немного печным дымом.

— Барышня, ну что вы так… Знаете ведь, что мачеха ваша лютовать станет, — Селиван остановился. — Вы погодите, я сейчас вам в кухне соберу чего-нибудь.

Так, так, так… значит, слуги любили Ольгу Дмитриевну. Это хорошо. Это может пригодиться.

Афанасий оглянулся по сторонам, а потом сказал:

— Я там за бочкой с мочеными яблоками, одеяло припрятал. Еще с прошлого раза. Думаю, авось снова в холодную вас отправят!

— Спасибо ва… тебе большое! — я вовремя спохватилась. Вряд ли слуг называли на «вы». — Я никогда этого не забуду!

— Да вы с детства были доброй барышней, — улыбнулся мужчина в бороду. — Не повезло-то как… И угораздило же вашего батюшку на Марии Петровне жениться! Точно черти подтолкнули! Жалко вас… лебедушку нашу. Я никогда не забуду, тот день, когда вы родились. Семнадцать годков уж прошло… Такая вьюга была, ни зги не видно! Если бы дохтор смог приехать, может, ваша матушка и жива осталась…

Так, так, так! Появилась возможность узнать хоть что-то о себе!

— Неужели помнишь тот день? — я в волнении уставилась на него.

— Помню, а как же! Ведь третьего декабря и младший брат нашего цесаревича, Алексей Александрович народился… Только на пять лет раньше, — Афанасий на минуту задумался. — Все правильно. Великий князь в тыщу восемьсот двадцать пятом, а вы в тыщу восемьсот тридцатом!