Книга Землянка для Космического Императора, страница 47 – Карина Вознесенская

Беременность от Хораса — это война. Красивая, священная, но война. Мое тело — поле боя, где происходит невозможное. Наш ребенок растет со скоростью, которую ученые отказываются комментировать, лишь обмениваясь паническими взглядами. Мой живот округляется, набухает, становится твердым и тяжелым за считанные дни. К концу первой недели я уже не вижу своих ног. К концу второй с трудом поворачиваюсь с боку на бок.

Боль становится моим постоянным спутником. Тупая, ноющая в пояснице, острая и дергающая в связках. Тошнота не отступает ни на секунду, превратившись в фоновый гул существования. Я ем через силу, потому что знаю, что это нужно ему. Но каждая ложка кашицы, которую готовят по моим земным рецептам, дается с боем.

Хорас почти не отходит от меня ни на шаг. Он превратил наши покои в штаб. Сюда стекаются отчеты, здесь он проводит совещания с учеными, не поднимаясь с кресла у моей кровати. Его синие глаза… теперь всегда синие, не отдыхают. Ни на мгновение не становятся золотыми. Они сканируют мои показатели на мониторах, следят за каждым моим вздохом, каждым гримасой боли.

— Еще немного, — говорит он сегодня утром, осторожно прижимая прохладную салфетку к моему лбу. Я горю. Температура прыгает как сумасшедшая, тело пытается адаптироваться к чужеродному, гиперактивному метаболизму внутри. — Ученые говорят, что пик нагрузки скоро пройдет. Организм… приспосабливается.

— Мой организм не приспосабливается, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло. — Он сдается по частям. Я чувствую, как крошатся зубы. Волосы лезут клочьями, — я показываю ему прядь, оставшуюся у меня в пальцах.

Он берет эту прядь, сжимает в кулаке, и его челюсть напрягается так, что, кажется, лопнут кости.

— Ничего. Вырастут новые. Все, что нужно, мы восстановим. Ты… ты просто должна продержаться.

— Сколько? — спрашиваю я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.

— Месяц. Максимум полтора. Потом… потом уже нельзя будет ждать.

Месяц. На Земле я бы ходила все девять, а то и немного больше. Здесь всего-ничего. Это был мойвыбор, и я о нем не жалею. Я знаю, ради чего я это делаю.

Но ребенок внутри меня растет со скоростью света. Я кладу руки на живот, на эту твердую, горячую полусферу, и чувствую мощный, почти болезненный толчок изнутри. Он сильный. Невероятно сильный для своего, по земным меркам, крошечного срока.

— Он сегодня активный, — бормочу я.

Хорас кладет свою огромную ладонь поверх моих рук. Его тепло проникает сквозь кожу, успокаивая на мгновение внутреннюю бурю.

— Он боец. Как и его мать.

В его голосе смесь дикой гордости и такого же дикого страха. Он боится за меня. Боится за него. Эта двойная ноша гнет его плечи сильнее, чем все имперские дела вместе взятые.

Сегодня особенно тяжело. Воздух в покоях кажется густым, спертым, им тяжело дышать. Давление в висках, тошнота, общая слабость все слилось в один сплошной, изматывающий гул. Мне нужно… вырваться. Хоть на минуту. Увидеть что-то, кроме этих стен, этих встревоженных лиц ученых и его вечно напряженного взгляда.

— Хорас, — говорю я, когда он возвращается с очередного краткого совещания у двери. — Мне нужно… на воздух. Не искусственный. Настоящий. Всего на пять минут.

Он замирает, его лицо становится каменным.

— Нет. Слишком опасно. Ты слаба.

— Я задохнусь здесь! — голос срывается на крик, но это крик отчаяния, а не гнева. — Пожалуйста. Ты же рядом. Мы недалеко. Просто… выйти во внутренний сад. Я знаю, он есть под куполом.