Книга Землянка для Космического Императора, страница 50 – Карина Вознесенская

Он поднимает голову, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно.

— Я люблю тебя, — говорит он, и эти слова звучат не как признание, а как приговор. Как самый страшный и самый прекрасный приговор из всех возможных. — Больше своей империи. Больше своего долга. Больше себя. Если я потеряю тебя…

— Не потеряешь, — шепчу я, хотя сама в это не верю. Но я должна верить. Для него. Для нашего ребенка. — Мы прорвемся. Втроем.

Он кладет голову мне на живот, обнимает его, и я чувствую, как его сердце ускоряет свой ритм. Это не Император. Это мужчина. Отец. Который боится потерять все, что у него есть.

И в этой тишине, под его тяжелым, теплым весом, я закрываю глаза. Страх все еще здесь, холодный и липкий. Боль — мой вечный спутник. Но есть и что-то еще. Уверенность. Уверенность в том, что какой бы путь нас не ждал, мы пройдем его вместе. И что наша странная, невозможная любовь, рожденная из долга и отчаяния, окажется сильнее всех законов биологии и политики. Потому что это… любовь. А это, как выяснилось, самая могущественная сила во Вселенной.

Лика

С тех пор, как я вышла в тот сад, прошло больше двух недель. Две недели, за которые мир сжался до размеров этой кровати, этой комнаты, его лица. Хорас не выпускает меня ни на шаг.

Его страх стал осязаемым, как стены наших покоев. Он превратился в молчаливую и напряженную тень, которая следует за каждым моим движением, ловит каждый мой вздох, каждый стон. Стоит мне лишь пошевелить бровью от приступа тошноты, как он уже здесь, с прохладной салфеткой, с чашей, и с тихим вопросом в глазах.

Он перестал даже делать вид, что правит империей. Империя теперь здесь, в этом хрупком, разбухающем с нечеловеческой скоростью теле.

Я стала чем-то вроде ходячего, точнее, лежачего медицинского феномена. Живот огромный, твердый, как скала. Он тянет меня вперед, к земле, к небытию. Каждое утро я просыпаюсь и не верю, что он может стать еще больше, но к вечеру это уже факт. Кожа натянута до боли, блестит, прочерченная сине-фиолетовыми прожилками, которых у земных женщин не бывает. Ребенок внутри не плод. Это отдельная вселенная, живущая по своим законам, и эти законы скорость и голод. Он требует все ресурсы, высасывая силы, вытягивая из меня жизнь капля за каплей.

Ученые, те самые, которым Хорас запретил говорить о прерывании, теперь молчаливо, с каменными лицами, фиксируют упадок. Их приборы показывают то, что я и так чувствую каждой клеткой.

Мои резервы на нуле. Органы работают на пределе, сердце бьется часто и слабо, кровь обеднена, кости теряют кальций с пугающей скоростью. Они вводят мне питательные растворы, стимуляторы, пытаются поддержать баланс, но это как пытаться залатать плотину, которую рвет изнутри напором океана.

Хорас видит это. Видит цифры на мониторах. Видит, как тускнеют мои глаза, как волосы остаются на подушке целыми прядями. Он ничего не говорит. Он просто сидит, сжимая мою руку в своей, и его молчание громче любого крика. Иногда ночью, когда он думает, что я сплю, я чувствую, как его тело напрягается от страха, как его губы прижимаются к моей ладони в немой, отчаянной мольбе.

Он разговаривает с ребенком. Говорит низким, бархатным голосом о Ксайлоне, о звездах, о долге и чести. Убеждает его не причинять мне боли. Умоляет. Потом замолкает и смотрит на меня, и в его синих глазах такая бездонная боль, что я отворачиваюсь,не в силах выдержать ее тяжесть.