Книга Прокаженная. Брак из жалости, страница 149 – Маргарита Абрамова

А Фредерик… Мне порой казалось, что он вообще не спит.

Днем он занимался мной, а ночью, когда дом затихал, и я, изможденная, проваливалась в тяжелый сон, он пропадал в маленьком кабинете, что выходил окном в сад. Мы жили на мои деньги и его это не устраивало. Он, как глава семьи, как мужчина, который привык сам обеспечивать тех, кого любит, взялся за построение нового дела с той же яростью, с какой занимался моей реабилитацией. Он вел переписку, искал партнеров.

А также на его плечи легло не только собственное банкротство, но ведение папиных дел. С отцовским делом тоже надо было что-то решать.

Фредерик был одновременно сиделкой, тренером, счетоводом, юристом и предпринимателем.

Он осунулся, тени под глазами стали глубже, а щеки — впалыми. Рубашки, сшитые на его прежнюю, более мощную фигуру, висели на нем, подчеркивая потерю веса. Когда он под утро, пахнущий бумагой, чернилами и усталостью, забирался в нашу широкую кровать, я, уже проснувшаяся от его осторожных движений, теснее прижималась к нему.

Я гладила его напряженную спину, целовала висок, где пульсировала жилка, отдавая ему ту тихую, безоговорочную любовь и благодарность, на которую только была способна. Он сражался на двух фронтах: за мое тело и за наше будущее. И ни на одном из них он не собирался отступать. А значит, глядя на его спящее, наконец расслабленное лицо, я понимала: и я не могу сдаться. Не имею права.

Наши редкие, выстраданные моменты близости были тому подтверждением.

Когда боль отступала, а силы хотя бы немного возвращались, и мы находили в себе душевные ресурсы, чтобы просто быть вместе, не как врач и пациент, а как мужчина и женщина, это было тягучее, сладостное, ужасно нежное и потому бесконечно пронзительное удовольствие.

Его поцелуи были долгими, исследующими, будто он заново открывал для себя каждую клеточку моей кожи. Его руки, такиесильные и уверенные днем, теперь двигались с трепетной, почти робкой нежностью.

Была медленность, растягивающая время. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый шепот приобретал невероятную значимость. Это была близость, выросшая не из страсти, а из общей боли, из взаимного спасения, из той глубочайшей связи, что соединила нас воедино через все потери.

Жизнь понемногу обретала новый, непривычный, но желанный ритм. Дом наполнялся не только нашими вещами, но и нашими маленькими победами: сегодня я сделала три шага вместо двух, завтра Фредерик заключил выгодную небольшую сделку. Но в этой симфонии надежды и труда звучала одна тихая, минорная нота, которая временами накрывала меня волной тихой грусти.

Я, хоть и понимала разумом, что сейчас абсолютно не время для детей, не могла полностью заглушить в себе настойчивую печаль.

Фредерик, всегда такой страстный и импульсивный в прошлом, теперь в вопросах нашей интимной жизни был осторожен и предусмотрителен.

Я понимала его страх, его чувство вины, его желание оградить меня от любого, даже гипотетического риска. Но какой-то осадок, легкая тень той мечты, которую я носила в себе так недолго, все же оставалась.

Но я гнала эти мысли прочь. Сейчас было не время для новых мечтаний. Сейчас было время крепить то, что мы имели.

Чтобы уделять Виктории больше внимания, которого она, безусловно, заслуживала, мы, наконец, нашли для нее гувернантку. Не чопорную, важную матрону из высшего общества, а молодую, улыбчивую девушку по имени Анна. Она с мужем Луисом недавно переехала в наш приморский городок в поисках более спокойной жизни и работы.