Книга Сердце Белого бога. Тенера, страница 60 – Рина Белая

Но лишенная света душа не может гореть. Как не может гореть пустота.

В ее душе не было ни искры. Ничего, что могло бы вспыхнуть под его рукой.

Он касался ее при каждой удобной возможности — и каждый раз замирал в тревожном ожидании. Казалось, еще миг, и его сила возьмет свое. Но ее кожа под его пальцами оставалась теплой. Сердце продолжало свой ритм.

Он ловил себя на том, что начинает нуждаться в этих мгновениях. Что тепло ее тела становится для него чем-то невыносимо дорогим.

Она была странной: сомневалась, спорила, перечила ему. А ради жалкого человека, была готова нарушить законы — даже поставить под угрозу их мир. Тогда ее дерзость злила. Он считал ее ошибкой. Думал, что место таким в ледяном пламени Тацета, в очищающем забвении.

Теперь все было иначе.

Теперь он думал лишь о том, как защитить ее. От ярости стаи, от их правил, от самого мира. Он знал, что не сможет позволить никому причинить ей вред.

Желание защитить было таким сильным, что дух зверя сорвался с глубин его сущности и скользнул к ней — тихо, как дыхание метели. Он хотел удержать его, но не стал. Внутри все замерло.

Голубое сияние прошло сквозь пространство и легло рядом с ней, обещая безмолвную защиту. Никогда прежде он не позволял себе подобного. Напротив, прятал свою сущность как можно глубже. Никогда прежде он не знал этого чувства. Его сила всегда несла смерть, но рядом с ней впервые обрела другое предназначение.

Она почувствовала. Шевельнулась, открыла глаза, посмотрела в его сторону. Он остался неподвижен, будто и сам стал частью каменных стен. Когда она вновь закрыла глаза, он открылсвои.

Он видел, как ее тело освещает мягкий отсвет его духа. Сияние ложилось на нее тонкой вуалью, обрисовывая контуры шеи, линию спины, гибкий хвост.

Тонкие шрамы на ее теле, следы старых ран, под этим светом казались не изъяном, а частью древнего узора — знаком того, что она прошла через боль.

Он смотрел на нее и думал о том, что в двух мирах не видел ничего прекраснее этого мгновения. Странное, почти болезненное осознание росло в нем: она — та, кого его сила не разрушает. Единственная, рядом с кем он не чувствует себя проклятием.

Он знал: если мир не примет их союз, если древние законы восстанут против них — он все равно не отступит.

И если придется, изменит сам мир.

Лишь бы сохранить это хрупкое, живое дыхание, которое впервые за века заставило холод внутри него дрогнуть.

Проснулась я от шума — за стеной кто-то смеялся, перекликался, топал по снегу. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это дети.

Я улыбнулась — слишком давно не слышала таких звуков. Они смеялись настоящим, беззаботным детским смехом. Я лежала, слушала их и вдруг поймала себя на мысли, что жизнь в поместье у Виктора все-таки расслабила меня сильнее, чем я думала — раз позволила себе столько спать.

Я распахнула глаза и огляделась — в доме Хранительницы было тихо. Я была одна.

Потянулась, ощущая приятную ломоту в мышцах и, не задумываясь, сменила ипостась.

Тело вновь стало человеческим. Мелькать перед стаей в обличье хищника было бы не самой удачной идеей — еще сочтут за вызов, за попытку продемонстрировать силу.

Я накинула одежду: мягкий свитер, простые штаны. Пальто взяла в руки.

Воздух внутри дома был холоден, но не колол кожу, скорее, напоминал о том, что за стенами по-прежнему зима.