Книга Сердце Белого бога. Тенера, страница 92 – Рина Белая

— Забавно, — усмехнулся он. — Обычно это за мной бегают: с просьбами, мольбами, подношениями… Все хотят понравиться. А я просто закрываюсь и ухожу. Не люблю тратить себя на чужое. Но сейчас уйти нельзя…

Он умолк, и в этой паузе уловил едва заметное изменение. Не интерес — скорее, ожидание.

Он продолжил, и его голос стал мягче:

— Знаешь, наш мир живет по строгим правилам. Каждая душа здесь рождается с мерой света. И чем больше этого света, тем она сильнее. Например, у твоего папы… у него невероятно сильная душа. А у твоей… мамы, — слово тяжело легло на язык, будто сопротивляясь, — наоборот. Ее душа другая.

Он почувствовал, как внимание маленькой жизни стало чуть отчетливее. И в тот миг он неожиданно понял: это девочка. Он нахмурился и продолжил, уже осознавая, с кем говорит:

— Но твой папа полюбил ее. И поставил выше всей своей стаи. А стая, чтоб им всем икалось, решила, что это неправильно. И устроила самосуд. Твою маму… как бы это сказать помягче… — он сделал паузу, подбирая слова в этом пространстве, где не было лжи, — очень сильно обидели. И сейчас, если я не помогу вернуться тебе в мир живых, твой отец… просто сметет весь этот город. А это, маленькая, тысячи жизней. Все, что я когда-то защищал.

Сжатая точка, больше не казалась такой недоступной, но все равно не позволяла заглянуть глубже. Он мог лишь ощущать ее рядом, словно касался не самой души, а только пространства вокруг нее.

Галехар снова нахмурился.

— Ничего не понимаю. Почему я не вижу ничего глубже? Только упрямую темноту.

Он коротко, почти устало усмехнулся:

— Покажешь мне себя, маленькая? — попросил он тихо.

Ответом было то же плотное молчание.

Он отступил мысленно, словно делал шаг назад. Что можно дать тому, кто не просит ничего? Не защиты, не тепла, не силы.

Имя.

В их мире, где низшие были безликими, высшие носили имена как титулы, дать имя — значило выделить из пустоты.

— Взамен я дам тебе имя, — произнес он.

Слова отзвучали в безмолвной пустоте.И то, что казалось лишь черной, инертной точкой, вдруг раскрылось, словно бутон. Изнутри пошли лепестки, и каждый был соткан не из света, а из чего-то более глубинного: из чистого сияния первозданного холода, что нес в себе Великий Тацет. Это была красота, ослепляющая взор. Сложная, безмолвная и пугающе совершенная.

Галехар застыл. Все его естество, выстроенное на контроле и порядке, содрогнулось перед этим сиянием.

И в этом моменте чистого созерцания, родилось слово:

— Нуайра, — прошептал он. — Маленький свет, который живет сам по себе.

* * *

Я шла по безмолвным лугам Тацета. Вокруг не было тьмы — только пустота, бескрайняя и холодная. Этот холод обволакивал меня, как колыбель. В нем не было боли. В нем не было ничего. И это было облегчением.

Внутри, там, где должно было биться сердце, зияла рана. Тихая, глухая, сочащаяся не кровью, а слезами, которые уже не могли пролиться. Я шла не оглядываясь. Мой путь был окончен. Все, о чем я могла мечтать теперь, — это забыть. Раствориться в этом беззвучном холоде, стать частью пустоты и, наконец, стереть память о тепле его рук, о звуке его голоса, о твердом изгибе живота, где жила наша тайна.

Но обрывки воспоминаний, словно осколки стекла, вонзались в сознание, не желая отпускать. Его глаза, когда он смотрел на меня. Знак на его шее под моими губами. Шепот: «Я твой». Боль от этих воспоминаний была острее любого клинка.