Книга Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1, страница 15 – Elen Bergman

Агнес помедлила, потом осторожно спросила:

— Вы не желаете, чтобы леди Эвелин…

— Нет, — отрезала Фиона. — Не дам ей быть хозяйкой.

Слова прозвучали твёрдо, как клятва.

— Этот замок — мой, — продолжила она. — Я поднимала его, когда мужчины были на войне. Я держала людей, когда голод подбирался к стенам. Я хоронила сына.

И какая-то тихая девчонка с английской кровью не станет здесь главной только потому, что на ней имя Маккена.

Агнес опустила глаза.

— Как прикажете поступить, миледи?

Фиона посмотрела в окно. Там, за серыми холмами, под мартовским небом, лежала граница — вечная рана Альбы.

— Пусть живёт, — сказала она наконец. — Пусть рожает.

Но пусть помнит своё место.

Она повернулась к Агнес, и в её глазах не было ни сомнения, ни жалости.

— Замок Маккена не склоняется перед чужаками. Даже если они носят нашу фамилию.

Агнес тихо кивнула.

В камине треснуло полено.

А где-то далеко, ещё не зная об этом, Эвелин Корвид уже шла навстречу дому, гдееё не ждали.

Я шла медленно, словно боялась спугнуть то хрупкое равновесие, которое только-только начала выстраивать внутри себя. Замок принимал меня — неохотно, настороженно, но уже без прежнего отторжения. Люди расходились, выполняя приказы, кто с недоверием, кто с тайной надеждой. Я ловила себя на одном желании: успеть вспомнить.

Не придумать. Не догадаться.

А именно — вспомнить.

Память Эвелин лежала в теле, как старая ткань, истончившаяся от времени: потянешь резко — порвётся, прикоснёшься осторожно — откликнется теплом, запахом, болью.

Я задавала вопросы — как будто между делом.

— Сколько дворов в клане?

— Кто отвечает за сбор зерна?

— Сколько рыбы дают прибрежные деревни весной?

Слуги отвечали неохотно, но отвечали. Сара — чаще и охотнее других. Я слушала, складывала, сопоставляла. Замок был лишь вершиной, а под ним — люди, поля, скот, лодки, дороги. Клан жил, дышал, болел — и если она хотела выстоять, нужно было понять его целиком.

Но чем больше узнавала, тем отчётливее чувствовала: что-то ускользает. Воспоминания Эвелин не складывались в линию. Они вспыхивали — и гасли, оставляя после себя тень.

Я вернулась в опочивальню ближе к вечеру. Там всё ещё пахло горячкой и травами. Закрыла дверь и впервые за день позволила себе остаться одна.

Теперь — моё.

Я подошла к сундуку у стены. Дерево потемнело от времени, замок скрипнул, словно не желал открываться. Внутри оказалось… мало.

Слишком мало для леди.

Платья — скромные, поношенные. Некоторые — уже коротки в рукавах, словно тело росло, а обновок не было. Ткани простые, цвета неброские. Ни украшений, ни ярких лент.

Я нахмурилась.

— Значит, вот как…

Я перебирала вещи медленно, почти с отчуждённым вниманием аудитора, пока пальцы не наткнулись на ткань иную. Тяжелее. Мягче.

Жёлтое платье.

Вышивка — тонкая, нежная, словно делалась не ради богатства, а ради надежды. Оно лежало аккуратно сложенное, отдельно, будто его берегли… или боялись трогать.

Я замерла.

Память ударила не сразу. Сначала — запах свечей. Потом — гул голосов. Тяжесть венца. Чужие взгляды. Шёпот:  чужачка… слишком юная…

Сердце стукнуло резко. И в голова взорвалась от образов. Все пронеслось как - будто я посмотрелафильм о событиях прошедших двух лет.

1047- 1049 годы (мазки сложились в общую картину)