Книга К нам осень не придёт, страница 75 – Ксения Шелкова

— Ох, Макаровна, не уходи, сделай милость! Я сама схожу… Не оставляй одну, боюсь я что-то!

— Ну-ну, — Макаровна погладила даму поголове. — Да разве же я не понимаю? Ох, жаль вас, сердешных… Не бойся, доченька, говорю же: цепи хороши, не порвёт.

Но на собеседницу этот довод, похоже, не совсем подействовал. Она высунулась из комнаты, велела девчонке подать самовар, дала ей монетку на баранки и отдельно — чтобы принесла пряников да варенья. Видно было, что ей до смерти не хотелось возвращаться обратно.

Когда же всё заказанное было принесено, и обе женщины принялись за чай, в соседней комнате раздался шорох. Гостья услышала первая и испуганно вскрикнула.

— Анисья Макаровна, что это? Просыпается?

Макаровна прислушалась, продолжая жевать пряник, и отрицательно покачала головой. В отличие от нервной дамы вся она была спокойна до умиротворения. Её маленькое, сморщенное личико с ясными бледно-голубыми глазами обрамляли совершенно белые волосы, убранные в гладкий узел. Это была одна их тех уютных, добрых старушек, что обычно помнятся всем любимыми нянюшками и бабушками с самого раннего детства. Такие старушки мастерски вяжут чулки, рассказывают сказки, поют колыбельные, лечат простуду и варят вкуснейшие малиновые варенья.

— Да успокойся, доченька, а то дрожишь вся. Проснётся как — я пойму.

— Неужели ты, Макаровна, ничуть его не опасаешься? — спросила дама.

— А вот нет. Он не злодей, не разбойник какой, а так… Несчастный человек, страдалец. Тех, кто безвинно страдает не бояться, а жалеть надобно. Лечить. Отмаливать.

— Я не думаю, что его можно вылечить, — дама вздохнула. — Чай, двадцать лет уж прошло, а всё только хуже. А молиться — мне батюшка когда ещё сказал, что за такое в храме молиться нельзя. Он, мол, бесовской силой одержим, он нечистого желает. Это, помнишь, Макаровна, когда я батюшку, иерея-то привела к нему… Он с ним говорил, он тогда ещё мог говорить, как человек. Вот он и сказал батюшке, что ничего, окромя того, ему не надобно…

— Ну и ладно, батюшка своё сказал — и пусть его. А молиться надо. Это как же, за болезного-то не молиться? Нет, моя хорошая, ты не сомневайся — надо.

Слушая мягкий, спокойный голос Макаровны дама чуть успокоилась, налила им обеим ещё чаю. Как бы этот визит не тяготил её, она должна была выдержать всё до конца. Это был её тайный крест — и никто вместо неё не взял бы его на себя.

— Вы отчего же с прежнего-то места ушли? И кто переехатьпомогал — надёжный ли человек?

— Человек очень надёжный, из здешних, — начала с конца Макаровна. — Ночью и доехали, спящего сюда перенесли, приковали: сперва к кровати, после — кровать к полу прибили. Так вот и сохранили, до греха не довели. Ничего… Бог миловал: нас не видели, и сам он никого не видал.

Даму вновь передёрнуло — то ли от страха, то ли от отвращения.

— А отчего уехали: стал он там беспокойный, припадки участились, усилились. Вот и измучился, бедняга. Вроде голос тот, знакомый мерещиться ему стал. Голос он тот слышал, и я слышала — и он всё говорил: «Тот самый», спать-есть перестал, туда рвался. Ох, и изводился он, и я с ним извелась…

— Да как же такое возможно? — воскликнула дама. — Да ведь, сама знаешь, Макаровна, никак того не может быть! Послышалось ему, не иначе!

— Вот и я говорю, что послышалось. Но только оставаться там не было никакой возможности: ведь если голос он тот слышал, то как бы и цепи не порвал… Не может ведь страдалец наш над собою властвовать.