Книга Дуэль двух сердец, страница 223 – Ксения Холодова

– О-о, разумеется! – Клэр оживлённо принялась описывать им Гришу в мельчайших подробностях со всеми его достоинствами. Не забыла упомянуть и о красоте лица, и о иногда фамильярном чувстве юмора, и, конечно же, о том, что с недавних пор у него не стало одной ноги.

– Да, помню такого, – сказала другая женщина с плетёной пустой корзинкой в руках. – Хоть и слаб был больно, а всё же, как вы говорите, шутки рассказывал складно, да так, что не заткнёшь.

– Где я могу его найти?

– К стене той идите, – сказала женщина и указала в сторону крепости, – они там все лежат.

Клэр рассыпалась в благодарностях, сделала такой глубокий поклон, что своим жестом даже смутила непривыкших к такой обходительности прачек, и стремглав направилась в указанную сторону.

Путь был близким, до красно-белой крепостной стены оставалось метров тридцать. Клэр бежала, насильно удерживая проявляющуюся на лице улыбку, обходила местных, суетившихся солдат, фуры и телеги, которые, как нарочно, возникали у неё на пути. Клэр вытягивалась, точно струнка, пытаясь разглядеть у той самой стены оборудованное для лежачих раненых место, но всё никак не могла увидеть ни опознавательных знаков, ни шатров.

Все преграды были позади. Люди, телеги, орудия и лошади остались у Клэр за спиной, а перед глазами же не было ничего. Ничего, кроме старой каменной стены, выложенной большим кирпичом, и девяти совсем свежих земляных холмиков у ног. На каждой могиле был установлен небольшой скромный деревянный крест с короткой надписью: имени и места службы. Могила Корницкого была самой первой. Клэр уткнулась померкшим взглядом в чёрную надпись на дощечке: «Корницкий Г. А. л. – гв. гусарский».

Один бог знает сколько времени она молча простояла у могилы доброго товарища и близкого друга, сколько горьких слёз сдержала и как громко ныло от боли сердце. Хотелось припасть к этому холму телом, хотелось загрести руками сырую землю и молить, молить, молить лишь об одном: чтобы всё это оказалось неправдой, чьей-то злой шуткой. По венам разлилось ледяное железо. Твёрдое и невосприимчивое ко всему чувственному и нежному. Душа молчала, пока Клэр мысленно прощалась с ним; пока винила себя в том, что уговорила его по своей воле согласиться на операцию. Она извинялась за всё, даже за то, в чём виновата не была. Гриша остался молодым навсегда. Его прекрасное лицо не изуродуют морщины, его не тронет время, старость и страхи. Хорошо, что она не видела его смерти. Хорошо, что в её памяти он навсегда останется живым.

Интересно, о чём думал в последние минуты своей жизни Григорий Корницкий? Сказал ли что-то перед кончиной? Сколько он бы ещё прожил, во скольких битвах прослыл храбрецом… Он был тем самым героем, о которых история не помнит дольше одной человеческой жизни. Память о нём исчезнет вместе с остальными друзьями, вместе с Клэр, и потомки никогда не узнают о том, как жил самый обычный граф, самый обычный штабс-ротмистр гусарского полка.

– Идём, – сказал кто-то позади, и Клэр ощутила, что-то сродни пробуждению ото сна. От страшного, ледяного и бесконечного сна.

– Как вы меня нашли? – спросила она у Никиты и, оглянувшись, заметила за ним Габаева с Соболевыми.

– Увидели, как ты говорил с прачками у госпиталя, и проследили твой путь.

– Значит, вы стояли за моей спиной всё то время, пока я тут? – Лесов тяжело кивнул. – Как долго?