Книга Год черной тыквы, страница 167 – Валерия Шаталова, Дарья Урбанская

Сказав это, я выдохлась, чувствуя, как сильнее нарастает внутренний жар. Захотелось, как и Феофан, разодрать ворот. А ещё лучше выйти из терема в осенний вечер улиц.

– Евдокия пользовалась всякими средствами для здоровья и красоты, это не тайна, – нахмурился Феофан. – Могла себе позволить и дорогое-заморское, чай не бедствуем. Но с чего вы взяли, что она эту вашу слизь да чёрную тыкву в себя втирала? Доказательства этому где?

– Она же сама и дала доказательства: когда кричала про тварей Хейма, а слуги слышали, – подхватил Лило, продолжив рассказывать то, что мы недавно услышали от моего отца. – Средство у Двалира вышло преотличное, да пока он с рецептурой разбирался, всякое случалось – пациентам чудилось разное, то отражения в зеркалах, то близких за чудовищ со жвалами принимали, а кое-кто и вовсе с ума сходил от видений да так и погибал.

Когда отец рассказал нам про видения, навеянные чёрной тыквой, мы сразу же вспомнили, как Горын озверел тогда на Хейме – выходит, у зелья, которое утащил Лило у Двалира, тоже состав был непростой, запрещённый, да ещё и Лило переусердствовал, видимо, друга обмазывая с головы до пят. Но факт остаётся фактом – Горын плохо помнил, что произошло, а я вот отчетливо разглядела, как глаза ему золотым туманом заволокло и как слюна капала из ощеренного рта.

А ещё… Хоть я никому о том не говорила, но в голове всплывал день, когда мы с Лило познакомились. Всё в тот вечер после мовни было странно – как я оказалась на городской площади, почему моя одежда сменилась на форму норных, что за каратель-иноземец тащил меня в Руины… После откровений отца всё это обрело смысл. Не было ничего – ни одежды, ни карателя. Это всё видения, мираж. Глаша в тот вечер в мовню приносила, кажется, какие-то снадобья, точно не вспомнить, но хвалилась, что дорогие да чудесные. Теперь мне стало понятно, откуда ноги растут у таких чудес. Если бы не Лило, который перехватил меня, блуждающую не в себе по Руинам, – стать мне в тот вечер ужином у скилпада.

Из воспоминаний меня выдернули крики Феофана и Лило.

– Да хоть слизень, хоть сам йотун! – орал в исступлении первый. – Бьёрна зарезали как свинью, ты понимаешь или нет? Он весь исполосован был куском тарелки! Как бабская мазь может здоровенного мужика убить? А Евдокия моя! Её же в кладовке топором зарубили. Один взмах – и не стало её.

– Так это Евдокия и порезала его, – кричал на него в ответ Лило. – Может, Бьёрн к ней подошёл да за руку тронул, а ей примерещилось, как её хеймова арахна или брюхополз какой живьём глодает! Ты представляешь, какие они огромные, твари эти! Какие мерзкие! Да если б на меня такая кинулась, я бы не то что осколком тарелки – я бы её ногтями, зубами рвал, отбивался как бешеный! И законники подтвердили, что это её рук дело – у неё все ладони были исполосованы.

Феофан застонал и рухнул обратно в кресло, будто ноги его больше не держали.

– А топор как же? – жалобно прошептал он. – Должен же быть кто-то ещё… кто её…

– В кладовке вашей инструменты прямо на полках лежали, – ответил Лило, тоже успокаиваясь. – Ничем не закрепленные. Вы сами мне тогда ещё место преступления показывали. Можем пройти ещё разок взглянуть, если желаете.

– Ничего я уже не желаю.

– Тогда представим, что Евдокия в панике и ужасе туда кинулась, да дверь дёргала, да о стенки билась в ужасе, и топор мог сверху рухнуть ровнёхонько ей на голову. Такое бывает… – Он перевёл взгляд на меня, и мы оба одновременно вернулись в тот день, когда Пахом Сидоркин в своём погребе на нас наседал да сам же от своего топора и пострадал.