Книга Я отменяю казнь, страница 42 – Валерия Войнова

Ривен ждал меня в той же кладовой. На этот раз он не сидел. Он стоял у крошечного слухового окна, вглядываясь в щель между ставнями на улицу. В его руках мелькал нож — не боевой, а маленький, для резьбы.Вжик. Вжик.Он снимал стружку с какой-то деревяшки. Звук действовал на нервы, но в нем была какая-то медитативная сосредоточенность.

— Они готовятся, — сказал он, не оборачиваясь, едва я прикрыла за собой дверь. — Я только что оттуда. Карету выкатили из ангара. Черная, глухая, рессоры усилены. Лошадей запрягают — три пары, тяжеловозы. Охраны — четверо верховых и двое на козлах.

— Когда?

— Полночь. — Ривен смахнул стружки с рукава и повернулся ко мне. — Сейчас десять. У нас два часа.

Я подошла к нему ближе. В полумраке, разбавленном лишь полоской светаот уличного фонаря, его лицо казалось высеченным из камня. Только шрам на скуле белел полоской, да глаза блестели лихорадочно.

Он снова потер левую руку — тот самый нервный жест.

— Ты готов? — спросила я.

— Я готов. Я знаю, где встать, чтобы меня не заметили конные. Вопрос в том, готово ли ваше… оружие.

Я достала из кармана жестяную коробочку из-под леденцов. Она была ледяной, словно я пронесла её через зимнюю стужу. Щелкнула крышкой. Внутри, в гнезде из промасленной тряпицы, лежал серый, невзрачный треугольник мела. Но стоило мне открыть коробку, как воздух в тесной кладовой дрогнул. Мел «фонил». От него исходило ощущение тошнотворной неправильности, хрупкости, распада. Казалось, даже дерево ящиков вокруг стало суше и старше.

Ривен инстинктивно отшатнулся, сморщившись, как от зубной боли.

— Дрянь какая, — пробормотал он. — От него кости ломит. Что вы с ним сделали?

— Изменила его суть, — ответила я, аккуратно заворачивая мел обратно, чтобы не касаться его голой кожей. — Это «Мел Хрупкости», Ривен. Концентрированная энтропия.

Я протянула коробочку ему. Он принял её осторожно, двумя пальцами, словно это был ядовитый паук, и тут же спрятал во внутренний нагрудный карман, подальше от тела.

— Слушай меня внимательно, — мой голос стал жестким. — Тебе не нужно рисовать картины. Тебе не нужно писать ругательства. Тебе нужен один штрих.

— Куда?

— Ось. Задняя левая. Или правая, неважно, но лучше та, что ближе к тротуару. Одна черта поперек металла.

— И всё? — он недоверчиво хмыкнул. — Сталь лопнет от мела?

— Этого хватит. Состав разрушит связи внутри металла. На первой же серьезной кочке — а на Южном мосту брусчатка выбита еще с прошлой зимы, — колесо просто отвалится. Металл рассыплется в серую пыль, как песок.

Ривен кивнул, запоминая.

— А если не сработает? — он посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был цепкий, тяжелый. — Если они проедут мост? Что тогда?

— Тогда они привезут этот груз ко мне домой, — тихо сказала я. — И завтра меня и отца арестуют. Другого плана у меня нет. Я вложила в этот кусок мела всё, что у меня было.

Он помолчал секунду.

— Значит, сработает. Я заставлю.

— Южный мост. Полночь.

— Я буду там.

— Никакого геройства, — напомнила я, хватая его за рукав куртки. Кожа была грубой и холодной. — Сделай дело и исчезни. Слейся с толпой. Ты должен быть свидетелем, зевакой, кем угодно,но не обвиняемым. Если тебя схватят…

— …я вас не знаю, — закончил он с кривой ухмылкой. — Я помню, госпожа.

Он накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей, мозолистой и неожиданно надежной.