Книга Проклятие покинутых душ, страница 67 – Елена Асатурова

– И все-таки я была права! – Мне пришлось прервать Сугробова на полуслове. – Манеру Джованни Батисты Скотти я узнала сразу, при первом осмотре зала. Но у меня были сомнения в авторстве, так как Иван Карлович, как его называли в России, умер в 1830 году, когда росписи еще не были закончены. Это работа одного из его учеников, тут так и написано: «Выдать жалованье Доменико Беретти, прибывшему от Ивана Карловича Скотти». И дата – апрель 1829 года. А еще вы мне рассказывали, что здесь бывали и братья Брюлловы. Так вот, старший из них, Федор Павлович, работал с Джованни Скотти и вполне мог быть автором эскизов к фрагментам росписи или потолочным барельефам. Теперь я смогу обосновать свое заключение для мэрии!

Обрадованная своим открытием, я порывисто обняла Николая Павловича, который от растерянности выронил портфель. Бумаги разлетелись по залу, и мы бок о бок бросились их собирать.

– Эх, попадет мне от Илларии Мироновны, – вздохнул Сугробов. – Это ведь подлинные документы из архива библиотеки, и я обещал быть с ними максимально аккуратным.

Он тщательно отряхивал каждый листочек и осторожно складывал в старомодную картонную папку с завязками. Мне даже показалось, что у него дрожат руки от волнения.

– А знаете что, Николай Павлович, давайте мы с вами немного посамовольничаем. – Я решила приободрить историка и отвлечь его от переживаний по поводу запылившихся бумаг. – Предлагаю прямо сейчас, пока нам никто не мешает, изобразить гостей помещиков Томилиных и пройти во флигель. Конечно, картин Айвазовского и Венецианова мы там не увидим, но включим воображение.

Я изобразила книксен, картинно взмахнув руками, и распахнула дверь в галерею. На секунду замешкавшись, Сугробов поспешил за мной, прижимая к боку свой драгоценный портфель.

В галерее было прохладно и сумрачно, ее освещала пара тусклых лампочек, пыльных и засиженных мухами. Доски под ногами, не раз ремонтированные, тихо поскрипывали. Деревянные стены потемнели от времени. Странно, но помещение вызывало у меня тревогу и даже брезгливость. Наверное, всему виной недавний рассказ Сугробова о том, что здесь в первые годы советской власти была тюрьма, где провел последние дни Николай Штрауб. Возможно, по этой самой галерее его выводили на расстрел. Я поежилась, хотя никаких сквозняков здесь не было. Мы то и дело спотыкались о расставленные вдоль стен пустые коробки из-под хозтоваров и продуктов, которые, видимо, некому было выбросить на помойку. Из полумрака появился старый шкаф из настоящего массива, правда, изрядно поеденный жучками.

– Наверное, он стоит тут с прошлого века. – Я почему-то шептала, боясь повысить голос, словно мы могли нарушить чей-то покой. – Интересно, что там внутри.

Я с любопытством потянула за кованую ручку, дверца с трудом приоткрылась, из шкафа посыпались какие-то тряпки, картонки, а ручка то ли щетки, то ли лопаты больно стукнула меня по лбу. Я вскрикнула, потирая ушибленное место.

– Осторожнее, прошу вас, – проявил заботу Николай Павлович, запихивая барахло в глубину шкафа. – Не хватало нам тут ноги переломать. Но вот и флигель.

Дверь в хранилище, роль которого исполняла бывшая картинная галерея Томилиных, была не заперта. Сугробов щелкнул выключателем. Но ничего интересного, кроме стеллажей со всевозможными ящиками, коробками, банками, мы не увидели. Отдельной горкой были сложены новогодние подарки для ребятишек.