Книга Тропой забытых душ, страница 44 – Лиза Уингейт

– Дом, но это не их, – говорит Несса.

– А кто там живет?

Новый ответ.

– Охойо ачукма. – Я вспоминаю, что «ачукма» означает «добрый».

– Добрая женщина, – отвечает Несса.

– А где они живут? – я киваю на детей, и Несса задает вопрос на чокто.

Девочка поворачивается вокруг своей оси, показывая тонкими пальцами на долину, на небо и на холмы, возвышающиеся по обе стороны долины, будто ребра огромного кита.

– Везде… – Она произносит это слово так медленно, что мне едва удается его разобрать; если она и ходила в школу, то очень недолго: учителя разрешают говорить только по-английски, таковы правила. – Везде.

– А где вы спите? – я складываю из ладоней подушку, кладу на нее голову и закрываю глаза. – Где ваши мама и папа?

Мальчик хмуро смотрит на девочку в розовом платье. Та, что помладше, обнимает себя за плечи, поднимает их, потом опускает. Девочка в розовом платье смотрит на холмы по ту сторону долины, потом в небо.

Мы с Нессой печально переглядываемся.

– Ох, – шепчу я, и воцаряется молчание.

Теперь ясно, почему эта троица выглядит так плохо, почему никто не шьет им одежду и не расчесывает волосы. Кто бы ни присматривал за ними, ему нет никакого дела до сирот.

– А где вы ночуете? – я снова жестами показываю сон, потому что в голове зреет план.

Старшая девочка отвечает на чокто, и Несса переводит.

– Она может показать, когда поедим. Хорошо, Олли?

Конечно, ей и прочим нужна наша еда, и мне это не нравится, но я знаю, что так будет правильно. Именно так поступал мой папа – помогал людям, которых встречал в своих странствиях. Был добрым. Не таким, как Теско Пил.

Маленькие оборванцы садятся на камень, и Несса с ними, и они смотрят на меня и ждут.

– Ох… Хорошо, – говорю я. – Пожалуй, здесь неплохо.

Во всяком случае, отсюда мы увидим издалека любого, кто решит подойти, ветер дует не сильно, а камни нагрелись на солнце. Я передаю Нессе жестянку.

– Принеси нам воды. Эти лепешки очень сухие. Конечно, жаль, что у нас нет костра, чтобы разогреть мясо. Тогда оно стало бы намного вкуснее.

Несса говорит старшей девочке, все начинают суетиться, и выясняется, что не только у нас под одеждой есть припасы. У детей на шеях висят полые тыквы для воды, а у старшей девочки в кармане платья спрятана женская сумочка на шнурках. Она была в употреблении так долго, что голубой бархат облез, как мех на старом псе, но в ней лежат жестяная коробка со спичками, лезвие ножа без рукоятки, гнутая столовая ложка и медальон с изображением Девы Марии на порванной цепочке. Меня это не удивляет, потому что многие чокто религиозны и часто собираются в церквях и часовнях, и у них даже есть Библия и гимны на языке чокто. Я предполагаю, что родители сирот были католиками, но вопросов не задаю.

Младшие дети спускаются к ручью и возвращаются, наполнив тыквы и жестянку, а заодно прихватив охапку веток. Прямо на Корабельной скале, как я называю это место, мы разводим небольшой костер. Старшая девочка кладет ладонь себе на грудь и называет свое имя: «Тула». Она находит несколько плоских камней, мы моем их, чтобы использовать вместо тарелок, и расставляем рядом с несколькими влажными листьями, которые служат салфетками.

А потом завтракаем на Корабельной скале с видом на можжевелово-ежевичное море. Пока мы едим, я выясняю, что Туле двенадцать лет и она всего на год старше меня, а младшим, Пинти и Кои, – четыре и пять, чуть меньше, чем Нессе. Они – сестры и брат.