Книга Парижский след, страница 24 – Иван Любенко

Клим выбрал столик с видом на улицу, чтобы наблюдать за утренней суетой. Хозяйская Софи в тёмно-синем переднике поставила перед ним поднос. На нём, в центре, дымилась большая широкая чашка cafe au lait — горячее молоко, смешанное с крепким кофе. Вокруг неё расположились длинная тартина, щедро намазанная холодным маслом и вишнёвым конфитюром, румяный круассан с блестящей корочкой и маленькая бриошь с золотистым куполком. Картину довершали крохотный сливочник и блюдечко с кусками колотого сахара. Рядом, сложенная вчетверо, покоилась газета.

От чашки поднимался густой дух свежемолотых зёрен. Тепло хлеба мгновенно смягчило масло, и оно заблестело. Круассан хрустнул под пальцами, и Клим, отломив кончик, обмакнул его в кофе.

Сделав первый глоток, он прислушался. Париж просыпался: доносилось звяканье упряжи, сухое покашливание дворника с метлой, лёгкий визг тормозов конки. За соседним столиком студент в поношенном пиджаке что-то торопливо писал карандашом в замасленном блокноте.

Покончив с завтраком, Ардашев достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и с удовольствием закурил. Дым потянулся вверх тонкой серой ниткой. Он уже насладился первой папиросой, когда у края тротуара притормозил фиакр. Пегая лошадь, опустив голову, принялась жевать удила.

— Месье, случаем, не желает прокатиться? — навязчиво спросил возница, свесившись с облучка.

— Рю де Гренель, семьдесят девять, — отреагировал Ардашев, гася папиросу в пепельнице. — Русское посольство. Знаешь?

— Знаю, — ответил кучер, и в уголках глаз появились смешинки. — Там, где у ворот двуглавый орёл. Я сразу смекнул, что вы русский, месье.

— С чего это вы догадались? — усмехнулся Клим, поднимаясь.

— Только русские курят папиросы. Французы предпочитают сигареты, иногда сигары. А вы папироской баловались. Некоторые ваши соотечественники держат её по-русски, — возница показал пальцами характерную щепотью-хват.

Клим, не споря, улыбнулся и забрался в карету. Извозчик тронул лошадь, и она побежала вверх по улице.

От Сен-Мишель фиакр нырнул на бульвар Сен-Жермен. Эйфелева башня, сверкающая металлом, иногда мелькала в просветах между домами. Она властвовала над городом, но парижане к ней ещё не привыкли. Гигантская стальная игла для многих казалась инородным телом среди исторических памятников и особняков.

На углу рю де Сент-Пер экипаж покатил к набережной. Сена, будто обиженная вчерашней жарой, выглядела мутной и зеленоватой. По фарватеру вразвалку шли «бато-муши»^[42]— юркие речные пароходики, дымившие короткими трубами. На одном под брезентовым тентом сидели дамы с парасолями и важные господа — очевидно, туристы. Другое судно, шедшее навстречу, перевозило рабочих, обедавших прямо на палубе. У берега, уткнувшись в сваи, покачивалась прачечная баржа. Бельё, сушившееся на верёвках, напоминало парламентёрские флаги. Тут же, на причале, мальчишка продавал газеты, но прохожие шли мимо, не обращая на него никакого внимания.

От набережной Конти экипаж снова заколесил по лабиринту Сен-Жермена. Миновав церковь Сен-Тома-д’Акэн, он направился к Дому инвалидов. На зеленой глади эспланады вдалеке поблёскивала золотая чешуя купола, некогда самого высокого здания в городе. Но теперь он уступил первенство башне инженера Эйфеля.

Стоило фиакру свернуть на рю де Гренель, как шум большого города разом стих. Здесь не грохотали конки и не галдели студенты: каменные особняки смотрелись надменно.