Книга Парижский след, страница 34 – Иван Любенко

Ночь бежала чёрной лентой, и казалось, нет конца бесчисленным парижским вертепам. После «Небытия» настал черёд «Мёртвой крысы» на Пляс Пигаль, где дамы были смелее, чем их улыбки, и где аккомпаниатор, взбивая клавиши, играл польку с такой скоростью, что казалось, вот-вот задохнётся. Затем настала очередь «Японского дивана» с чёрными веерами в декоре и певичкой в тонком кимоно, которая вывела балладу о коварном сержанте и украденных письмах, и Бельбасов, подперев щеку кулаком, не только проникся к ней сочувствием, но и беззвучно плакал.

К утру небо посветлело. Вывески поблёкли, лампы погасли. Город притих, словно гимназист, замеченный родителями на улице Сен-Дени^[54]. Они вышли на бульвар Рошешуар как раз в тот редкий момент, когда платаны уже поймали первый солнечный отблеск и листья зарделись, точно смущённые модистки.

Полянский, обняв новых друзей, проговорил:

— Господа, было славно. Если что — я всегда рад вас видеть. Честь имею!

— Взаимно! — проронил Клим.

— Завтра непременно увидимся, — горячо пообещал репортёр. — Без отговорок. Идёт?

— Так точно! — тряхнул головой коммерсант и стукнул каблуками, будто на плацу.

После обмена рукопожатиями Полянский, выбрасывая вперёд трость, растворился в редкой утренней толпе. Бельбасов молча смотрел ему вслед, затем хлопнул Клима по плечу и заявил:

— Коллега, вы с честью выдержали первое боевое крещение Парижем. А теперь — домой и спать! Объявляю сегодняшний день неприсутственным!

— Прекрасно!

— И зарубите себе на носу, молодой человек: утром никакого рассолу! Бросьте эти деревенские привычки! Только рюмку коньяку. Можно две. Но не больше. И чашка кофе.

— Совет верный, Флориан Павлович. Так и сделаю.

— Ну тогда прощавайте, — махнул рукой журналист и зашагал прочь.

На углу Ардашев поймал коляску и вскоре доехал до дома мадам Маршан.

В парадном было тихо. Постояльцы спали. Клим поднялся к себе, затворил дверь, разделся и принял душ. Прохладная вода смыла чужой сигарный дым, сладость ночных духов и аромат пролитого «Veuve Clicquot»^[55]. Он едва дотянулся до простыни и отключился, будто впал в летаргический сон.

Ардашев взбил густую мыльную пену в бронзовой чашке и нанёс её на лицо мягкой кисточкой помазка. Бритье всегда доставляло ему наслаждение, особенно благодаря качественной стали фирмы «Solingen», почти не требовавшей правки лезвия по доводочному бруску, оббитому кожей. Что может сравниться с неторопливым, но уверенным движением руки, ощущающей приятную неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи? «Жизнь коротка, — всегда говаривал отец Клима, — и человек должен окружать себя качественными вещами, радующими не только руку, но и глаз».

Покончив с бритьём, он облёкся в тёмно-синий костюм, который вполне отвиселся в шкафу и теперь казался выглаженным. А вот сюртук уже не мог обойтись без парового утюга, и Клим сдал его хозяйке вместе с бельём, требующим стирки. Повязав галстук широким узлом, не забыв взять те же самые светло-серые тонкие перчатки и трость, постоялец дома на Монсёр-ле-Пренс вышел на улицу.

Стоить заметить, что, несмотря на бурно проведённую ночь, Клим чувствовал себя превосходно и совет Бельбасова о «лечении» коньяком не понадобился. Сказывались знания, полученные на разведочных курсах, где куратор советовал в определённый момент любого празднества, когда внимание сидящих за столом притупляется, самому разливать спиртные напитки так, чтобы в собственном бокале всегда было меньше вина или водки в рюмке, чем у других, потому что остальные, выпив уже изрядное количество, не замечают, сколько у кого налито. «И тогда, — учил он, — если вы будете это делать незаметно, к концу вечера ваша голова будет соображать лучше, чем у тех, кто сидит с вами рядом. Правило простое, но верное».