Книга В тени пирамид, страница 49 – Иван Любенко

– Что ж, тогда предлагаю выпить за ваше счастье.

– Странные мы, русские. Нам надобно обязательно за что-то пить. А почему нельзя просто наслаждаться вином без тостов? Европейцы другие. Они во всём отличаются. Даже если мы с вами возьмём живопись, то и она у них совсем иная, нежели наша. В России человеческий портрет церковь запрещала изображать вплоть до XVII века. Парсуны вряд ли можно назвать портретами. Вы представляете, насколько мы отстали от Европы в искусстве? Многие наши художники пробовали писать в стиле Клода Моне, но у нас нет той воздушности, того праздника, который присутствует у импрессионистов. Русская рука другой мазок выводит… Не получается, потому что мы родились совсем в другой стране. Серость, ненастье, разбитые дороги и зловредный городовой на перекрёстке. Это Россия. Гримаса вечной неудовлетворённости жизнью написана на лице каждого русского подданного. Так же и в живописи. Много ли у нас полотен, глядя на которые хотелось бы петь от счастья? Единицы. Зато сколько угодно горя! Мне иногда кажется, что наши знаменитые художники – Перов, Суриков, Айвазовский – соревнуются друг с другом, показывая нищету, казни, войну и господство стихии над человеком. Зачем? А Достоевский? Разве прочитав его «Преступление и наказание» или те же «Бесы», ваша душа наполнится радостью? Русским постоянно нужно с кем-то бороться. Если нет внешних врагов, значит, мы отыщем внутренних. У нашего народа вечная дорога на Голгофу. Народ-страстотерпец, народ-мученик. Страдания, лишения и надежда на счастье в раю. Но разве может счастье заключаться в смерти? Согласитесь, звучит глупо. Да, и это длится веками. Потому мы верим в предрассудки и приметы, боимся просыпать соль на стол или надеть сорочку наизнанку… А посидеть на дорожку? Кто это выдумал?

– С вами трудно не согласиться. Да, пока мы такие, но что, если лет через двести всё изменится и наши дети будут удачливыми и благополучными?

– Это возможно лишь при одном условии: они будут жить за границей. И от родины у них останется только русский язык.

– Я очень бы этого не хотел. Разве можно быть счастливым вне своей земли?

– Да, я прожила несколько лет в Европе, бывая в столице лишь наездами, и чувствовала себя великолепно. Париж, Рим, Венеция…

Клим посмотрел на собеседницу и вымолвил:

– У вас, Дарья Андреевна, совсем не женские рассуждения, да и недовольства, прозвучавшие только что, имеют некий либеральный оттенок… Смею предположить, что вы сторонница конституции.

– А что в этом плохого? Ведь даже Турция стала конституционной монархией пятнадцать лет назад.

– Надолго ли? Султан и халиф Османской империи Абдул-Хамид II уже через два года распустил парламент, и начиная с того времени в этом государстве господствует режим «зулюма» – жесточайшей деспотии. Большинство сторонников конституции вынуждены были бежать за границу, а те, кто не успел, уже давно лежат на дне Босфора со вспоротыми животами. Как пишут газеты, в Османской империи царит всевластие тайной полиции. Тех, кто хоть единожды высказал своё неудовольствие против тирана, находят повесившимися или отравленными. Тысячи жертв «зулюма» без суда отправляют на каменоломни. Люди пропадают каждый день, и дома пустеют. Родственники даже не решаются справляться о судьбе пропавших членов семьи. Особенно сильный террор коснулся чиновников, учителей и врачей. Сумасшедший султан не расстаётся с револьвером даже во дворце Йылдыз, обнесённом тремя рядами стен и напичканном телохранителями. Его хоромы стоят на холмах, господствующих над Босфором и Золотым Рогом. Никто, кроме солнцеликого правителя, не знает, какую спальню он выберет на ночь. Страх и безумие правят им. Деспот бесконечно упражняется в стрельбе из револьвера и, будучи маниакально подозрительным, палит на любой испугавший его звук. Говорят, он перестрелял немало лакеев и те, кого силой набирают к нему в прислуги, прощаются с родственниками, считая, что идут на верную смерть. А цензура? Наши российские ограничения в печати – детский лепет по сравнению с турецкими запретами. Десятки газет закрыты, множество книг признаны либеральными и давно изъяты из магазинов и лавок. Их авторы изгнаны из страны либо казнены. Угодить на каторгу можно даже за слово «весна», поскольку под ним подразумеваются перемены и некоторые оппозиционеры использовали его как символ протеста против узурпатора. Даже если вы нарисуете на бумаге цветущую ветку и выйдете с этим листком на улицу, вас тотчас же арестуют и подвергнут пыткам. Я вполне допускаю, что Абдул-Хамид может прибегнуть к армянским и греческим погромам, поскольку Мидхат-паша, бывший предводитель оппозиции, арестованный по сфабрикованному обвинению и погибший в тюремной камере в «результате несчастного случая» в 1883 году (на самом деле убитый по приказу султана), демонстративно поддерживал дружеские связи с христианскими общинами, считая, что все граждане Османской империи имеют равные права, независимо от вероисповедания.