Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 74 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

– Теренс, – говорит сквайр, – ты человек уважаемый (и это чистая правда), трудолюбивый и трезвый, воистину образец трезвости для всего прихода, – говорит.

– Спасибо на добром слове, ваша милость, – говорит отец, набравшись храбрости. – Вы, как истинный джентльмен, всегда в речах были учтивы, упокой Господи вашу милость.

– Упокой мою милость? – рассвирепел призрак, аж лицо кровью налилось от возмущения. – Упокой мою милость? Ах ты, грубиян, – говорит, – жалкий гнусный невежа! Ты где свои манеры растерял? – говорит. – Если я и мертв, в том нет моей вины, – говорит, – и нечего меня тыкать в это носом при каждом удобном случае, не твоего это ума дело! – И как топнет ногой, аж половицы затрещали.

– Простите, – говорит отец. – Я человек простой, откуда мне, неучу, знать, как себя с призраками вести.

– Неуч ты и есть, – говорит сквайр. – Ну да ладно, – говорит. – Не для того я сюда взошел… то есть сошел, – (оговорка вроде бы малозначительная, но от отца она не ускользнула), – чтобы слушать твою болтовню или вести разговоры с тебе подобными. А теперь послушай, Теренс Нил, – говорит, – я всегда был добрым хозяином Патрику Нилу, твоему деду.

– Истинная правда, ваша милость, – говорит отец.

– И, более того, я всегда был джентльменом трезвым и добропорядочным, – говорит сквайр.

– Воистину, так оно и есть, – подтвердил отец, хоть и понимал, что врет, однако куда же тут деваться!

– При этом, – говорит призрак, – хоть голова у меня всегда была трезвая, трезвее, чем у многих, – по крайней мере у многих джентльменов, – говорит, – и хотя я временами вел себя как добропорядочный христианин и к беднякам всегда был добр и милосерден, – говорит, – тем не менее там, где я сейчас обретаюсь, мне приходится совсем не так легко, как я по праву рассчитывал.

– Вот жалость-то, – говорит отец. – Может, ваша милость желала бы перекинуться парой слов с отцом Мерфи?

– Придержи язык, мерзавец несчастный, – возмутился сквайр. – Не о душе я беспокоюсь, совсем не о душе. И как у тебя только хватило наглости заговаривать о душе с джентльменом вроде меня! И если мне захочется тут что-то уладить, – он хлопнул себя по бедру, – то я уж, будь покоен, обращусь к тем, кто разбирается в этом деле получше тебя, – говорит. – Не в душе тут дело, – говорит он и садится супротив отца. – Не душа меня тревожит, а вот что – правая нога, – говорит. – Та, что я сломал в Гленварлохе в тот день, когда загнал черного Барни.

Позже отец узнал, что так звали любимого коня, который пал под сквайром, когда тот пытался перескочить на нем через забор, тянувшийся вдоль долины.

– Надеюсь, – говорит отец, – ваша милость не сильно переживает, что сгубили его?

– Придержи язык, болван, – говорит сквайр, – и я тебе расскажу, почему нога меня беспокоит, – говорит, – Там, где я чаще всего обретаюсь, – говорит, – не считая коротких передышек, когда я заглядываю сюда перевести дух, – говорит, – мне приходится ходить пешком гораздо больше, чем я привык, – говорит, – и намного больше, чем я нахожу полезным для здоровья. Потому что, – говорит, – тамошний люд очень уважает простую холодную воду, оттого, наверно, что не может найти себе напиток получше. И в придачу погоды там стоят куда более жаркие, чем человеку приятно, – говорит. – И мне, – говорит, – поручено носить им эту воду. А мне самому если что и достается, то лишь сущие капли, – говорит. – И скажу я тебе, работа эта куда как тяжелая и утомительная, – говорит, – потому что у всех у них там глотки пересохли, и воду они выхлестывают куда быстрее, чем я успеваю приносить, – говорит. – А что уж совсем меня добивает, – говорит, – так это слабость в ноге, – говорит. – Так что давай, – говорит, – дерни разок-другой, как ты умеешь, да поставь ее на место, – говорит. – Вот, собственно, и все, зачем я к тебе явился.